Моль - Виктор Свен

— Между прочим, десять миллионов уничтоженных кулаков, о которых вспоминал Сталин, многие называют сталинской ложью, говорят, что партией уничтожено не десять, а двадцать миллионов. Но будем осторожны, — добавил Собеседник, — возьмем десять миллионов. Поверим самому Сталину. С 1929 года (с первого года коллективизации) по 1942 год прошло тринадцать лет. Тринадцать лет — это по 750 000 человек в год. Ушеревич заламывал партийные руки и со страстью обвинял четырех императоров, за сто лет повесивших 145 революционеров-убийц или по полтора человека в год!

В ваших глазах недоумение! — воскликнул Собеседник. — Вы что? Сомневаетесь? Боитесь, что леди Астор и сэр Черчилль напутали? Но Хрущев на двадцатом съезде ничего не напутал. Он всё знает. И о злодеяниях Сталина говорил откровенно, в кругу своих соратников по партии, среди делегатов съезда. Нет, нет, я не стану воспроизводить всю эту кроваво-утомительную речь Хрущева. Я возьму из нее только отрывки, такие вот отдельные строчки:

Сталин… применял тактику массовых репрессий, проводимых при помощи государственного аппарата… Сталин создал концепцию «врага народа». Эта концепция сделала возможным применение жесточайших репрессий… Для физического уничтожения людей… применялась концепция «врага народа»…

Массовые репрессии и террор, расстрелы… применялись Сталиным во всё больших и больших масштабах… Сталин… физически ликвидировал людей, которые не совершили никаких преступлений против партии и правительства…

Сталин заставил партию и НКВД пользоваться массовым террором… Этот террор был направлен против честных работников партии и государства; против них создавались лживые, клеветнические и абсурдные обвинения в шпионаже, вредительстве, подготовке покушений…

Теперь… установлено, что все эти дела были сфабрикованы. Признания в вине арестованных были получены путем жестоких и бесчеловечных пыток… санкционированных Сталиным…

Сталин, от имени ЦК ВКП(б), санкционировал пытки…

— Это кошмар! Это…

— Да, — согласился Собеседник. — Это не только кошмар, это диалектический кошмар, это ленинизм на практике, тот самый ленинский метод якобинства, начатый Лениным в 1917 году, это «Боже, свободу храни, красного государя коммуны», как пел Клюев. Диалектику эту признал Хрущев на двадцатом съезде, в 1956 году. Вы можете сказать, — перебил себя Собеседник, — что Хрущев проливал слезы об уничтоженных Сталиным партийных деятелях, вроде Эйхе, Коссиора, Постышева, Чубаря, Рудзутака и прочих, и совсем мало говорил о простых людях. О миллионах «простых» — согласен! — Хрущев помалкивал. И потому, что он сам со Сталиным, с Брежневым, с Ворошиловым, Молотовым, Микояном, Буденным и прочими учениками и соратниками — замешан в этом уничтожении миллионов беспартийных. Но после двадцатого съезда партии, в период так называемой «оттепели», о миллионах сказали газеты. В статьях, где одобрялись решения съезда «покончить с последствиями культа личности Сталина». Таких статей было много (теперь их нет!) и я приведу выдержку из одной такой статьи. Называется она «Пора свершений», и была опубликована 22 ноября 1962 года в «Литературной газете». Автор этой статьи Д. Храбровицкий., И вот что он писал:

Сказать правдивое, партийное слово о жизни, о том, что волнует сейчас миллионы — вот к чему призывает сегодня партия. Всё это не свалилось с неба. Все это явилось результатом XX и XXII съездов нашей партии, где был нанесен решительный удар по культу личности Сталина..

Борьба с последствиями культа личности Сталина — это не очередная кампания, и художник не имеет права стоят в стороне от этой борьбы.

Восстановлена социалистическая законность. Обеспечена вера человека в свой завтрашний день.

Миллионам вернули их честь и достоинство…

— Как вы можете догадаться, — заметил Собеседник, повернувшись к Автору, — миллионы — это беспартийные полутрупы, выпущенные из концентрационных лагерей. Сколько миллионов беспартийных уничтожено — об этом в статье «Пора свершений» не упоминается. Но приводится приблизительная цифра «партийных сталинских жертв»… Статья сообщает:

…сотни тысяч, став жертвами беззакония в пору культа личности Сталина, были коммунистами до последнего дыхания…

— А теперь, что ж, теперь вернитесь к своим дневникам и давним заметкам, — сказал Собеседник, поднимаясь из-за стола. — И по-своему подходите к крушению судеб ваших героев. С точки зрения литературы, весьма робко приправленной историзмом. Продолжайте ваше дело, только, пожалуйста, не забудьте, что ваш историзм не перешагнул Сталина. Нет, нет, я вас не обвиняю! Я просто напомню вам, что на XXII съезде, это произошло в 1961 году, Хрущев вторично вернулся к жертвам Сталина и сказал так:

В президиум съезда поступили письма старых большевиков, в которых они предлагают увековечить память тех, кто… стал жертвами в период культа личности Сталина. Мы считаем это предложение правильным… Следует соорудить в Москве памятник, чтобы увековечить память товарищей, ставших жертвами произвола Сталина…

— Слова Хрущева о памятнике жертвам Сталина делегаты съезда, в том числе и Леонид Ильич Брежнев, бурно одобрили. Одобрили! В 1961 году. В 1964 году Брежнев скинул Хрущева и сел на его место. Где памятник жертвам Сталина? О памятнике Брежнев забыл. Вместо памятника — он весьма старательно принялся восстанавливать сталинские «методы» и начал реабилитировать уже не «жертвы», а самого Сталина. Диалектика? Да, ленинская, якобинская диалектика. Забывать о ней вряд ли стоит, даже если вы и не сможете вырваться из-под влияния ваших старых заметок, так чудесно, вместе с вами, оказавшихся в этой уютной европейской квартире. Но я не настаиваю, — примирительно добавил Собеседник, — я далек от мысли рекомендовать вам что-то переиначивать в вашей литературе…

За Собеседником закрылась дверь. Автор погрузился в, свои дневники и записки, чтобы — без оглядки на диалектику! — окунуться в прошлое и рассказать —

О встрече Кулибина с Решковым, после которой ускорилось движение к развязке

Решкову казалось, что прошла вечность с тех пор, как возникла его странная привязанность к Кулибину, к этому отвергнутому всеми идеалисту. Идеалист мечтал создать книгу взлетов и падений, книгу больших дел и разбитых иллюзий.

Такую книгу хотел увидеть Решков. Это было желание обойденного судьбой человека, надежда, что кто-то, со стороны, пусть и мельком, скажет слово и в его оправдание. Только вряд ли появится такая книга! После Кулибина останутся разрозненные заметки. Попадут они в чека. Там их тщательно изучат, старательно выпишут фамилии и начнется розыск.

А может быть запискам суждена другая жизнь?

«Тогда что?» — спросил себя Решков.

Вместо ответа возник образ Кулибина с чистыми глазами. Старик слушал как судья, не удивляющийся исповеди преступника. Мудрый старик знал, что искреннее признание — это еще не всё, что в ворохе деталей и фактов скрыта некая таинственная сущность, имя которой объективная правда. О ней, конечно, можно и забыть. Достаточно фактов и деталей, чтоб всё завершилось виселицей или электрическим стулом.

Мудрый судья пускает в ход весы совести. С одной стороны — преступление, с другой — объективная правда.

Весы застыли в недоумении. Старик склоняет голову.

Решкову хотелось, чтобы в записках Кулибина была вся его, Леонида Николаевича Решкова, жизнь. Он не боялся этого. Он сам себе вынес приговор. Но пусть кто-то мимоходом взглянет и на объективную правду… Нет, не кто-то, а Кулибин, которого Решков как будто подталкивает к этому, всё и без утайки рассказывая о себе.

Вот и сейчас он убеждал Кулибина в том, что всё приближается к концу. Он просил Кулибина запомнить его слова, нужные для той, еще не написанной, книги, в которой должно найтись место и ему, Леониду Николаевичу Решкову.