Лондон - Эдвард Резерфорд

Мейбл была в восторге от того, как устроилось дело. И дня не проходило, чтобы она не изыскала повода навестить Адама с матерью. Вдова же была вполне довольна ее содействием.

– Две дочки от его первой жены, – объяснила она Мейбл, – обе замужем и к нам безразличны. Это уж точно.

Хотя в других отношениях вдове повезло. Многие лондонские мастеровые помельче владели чаще всего лишь орудиями труда, но если сама оружейная мастерская досталась новому хозяину, Саймон оставил вдове четырехкомнатный домик у Корнхилла. Она же, сдав две комнаты и будучи швеей, могла свести концы с концами.

А вот с другим наследством благодаря Мейбл было связано небольшое событие, которое имело совершенно непредвиденные последствия для семьи Дукет. Речь шла о маленьком земельном участке в Виндзоре.

Вдова не понимала, зачем Саймон цеплялся за эти несколько акров, толку от которых чуть, но для того не было достояния ценнее. «Они принадлежали моему отцу, – твердил он. – А прежде – его родителю. Сказывают, что мы жили там во времена славного короля Альфреда». Важность этой связи с пращурами была для него самоочевидной. Он ежегодно проезжал двадцать миль, чтобы заплатить ренту и договориться насчет возделывания земли с его уже далекими родичами – увы, все еще сервами. «Никогда не отдавай нашу землю. Сохрани ее для Адама».

– Но что мне с ней делать? – спросила она у Мейбл. – Как мне вообще туда добраться, чтобы уладить дела?

Ответ нашелся, когда однажды утром монахиня прибыла в Корнхилл с лошадкой и повозкой, принадлежавшими ее брату.

– Немного воняет рыбой, – отметила Мейбл, – но сойдет. Поезжай в Виндзор. Мы приглядим за малышом.

Так мать Адама отправилась спасать его наследство.

Она достигла деревушки на второй день. Там мало что изменилось со времен проведения описи Судного дня. Мужнину родню она признала без труда, ибо сразу же увидела на дороге малого с фамильной белой прядкой. И хоть тот выглядел пройдохой, ее страхи вскорости улеглись: он не только оказался главой семьи, но и тем же вечером предложил решение ее проблемы.

– Тебе не с руки приезжать ежегодно, – объяснил он. – Да и незачем. Мы возделываем землю, как обычно. Но из дохода будем выплачивать ренту господскому управляющему, а следом кто-нибудь из нас будет привозить тебе остаток. – Он усмехнулся. – У меня два сына и дочь, все мечтают повидать Лондон. Ты окажешь мне услугу, если приютишь их на несколько дней.

К утру с управляющим договорились, и вдова смогла вернуться, донельзя довольная легкостью, с которой было снято с ее плеч это бремя.

И для Иды сентябрь оказался вполне приятным. Дом, где она стала хозяйкой, за последние десятилетия разросся и ныне представлял собой внушительное здание. Как большинство купеческих домов, он был из дерева и штукатурки. Булл вел дела в цокольном этаже; выше располагались зал и опочивальня; в чердачном этаже спали Дэвид и слуги. Однако дух этому месту сообщали еще две особенности, типичные для большинства лондонских построек.

Первая заключалась в конструкции этажей. Закончив цокольный, строители не надстраивали здание вровень. Верхний этаж оказывался больше нижнего и на несколько футов выступал над дорогой поверх голов прохожих. Пока еще мало какие дома были выше двух этажей, но там, где имелся третий, он выступал еще дальше, превращая узкие улочки чуть ли не в туннели.

Второй особенностью было то, что нависавшие фасад и торцы дома Булла поддерживались горизонтальными балками, которые являлись не чем иным, как толстыми дубовыми ветками. Последние обычно использовались необработанными, местами даже сохранялась кора, из-за чего они, пусть и неимоверно прочные, ни в коей мере не бывали прямыми и ровными. В итоге все эти бревенчатые дома казались кривобокими, как бы готовыми рухнуть, хотя в действительности могли простоять века, если не сгорали.

Пожароопасность оставалась их уязвимым местом. Огонь распространялся стремительно. В тот самый год вышел указ, в соответствии с которым горожане были обязаны перестраивать цокольные этажи в кирпичные или каменные, а соломенные крыши заменять черепичными или делать их из какого-нибудь другого, не столь горючего материала. Но Сампсон Булл заявил: «Забери меня черти, если я сделаю это в спешке! Расход колоссальный».

Ида привыкла управлять поместьем, но обнаружила, что дел у нее прорва. Если не требовалось присматривать за сервами, считалось, что ей все же нужно посильно участвовать в делах супруга. Через считаные дни она уже поймала себя на внимательном изучении тюков шерсти, кип сукна и скаток заграничного шелка – точно так же, как в прошлом проверяла зерно и корм для скота. Слуги, хвала Господу, были настроены дружелюбно. Две кухонные девушки пришли в восторг, вновь обретя хозяйку, а в первую же субботу Булл взял ее в Смитфилд, где они купили отличную кобылу.

Но главной отрадой стал юный Дэвид. Они быстро сдружились. Днем он посещал школу в соседнем соборе Святого Павла, но вечерами с ним находилась она. Очевидно, что мальчику давно не с кем было поговорить дома. Ей оставалось лишь доброжелательно внимать, и очень скоро он уже делился с ней всеми секретами. Ида понимала его огорчение из-за невозможности отправиться в Крестовый поход. Мачеха обещала ему, что дела обернутся к лучшему. Она никогда не была матерью, и ей нравилась эта роль.

И был, конечно, брат Майкл. По ее настоянию он раз в неделю приходил на обед. Втайне Ида желала, чтобы это случалось чаще.

Увы, через две недели после коронации сей новый уклад нарушился неожиданным заявлением Булла: «Мы уезжаем на несколько дней в Боктон».

Они прибыли в сумерках, но место ей сразу понравилось. Рыцарь, там проживавший, оставил после себя скромный каменный особняк с красивым двором и большими деревянными служебными постройками. Все это мало отличалось от ее прежнего поместья. Но черед удивляться пришел утром, когда она вскоре после рассвета поднялась, выглянула и узрела великолепный вид, открывавшийся на кентский Уилд. Зрелище было столь прекрасным, что у нее перехватило дыхание.

– Это место всегда было нашим, – негромко заметил Булл, – пока не явился король Вильгельм.

И пусть на секунду, но Ида ощутила с ним некоторое родство.

Ее пребывание в Боктоне вышло приятным, хотя и недолгим, однако чувства она испытывала смешанные. Иду радовало наличие у Булла такого поместья, и все же это являлось горьким напоминанием о жизни, которой она лишилась. Может быть, именно это чувство потери побудило ее вскоре по возвращении в Лондон совершить первую ошибку после своего замужества.

Дело было в Михайлов день. Она вернулась домой и, еще не войдя, услышала разговор на повышенных тонах. А через несколько секунд удивленно застала троих: Сампсона Булла, раскрасневшегося, за дубовым столом, брата Майкла и бледного, чуть презрительного Пентекоста Силверсливза. Но это не шло ни в какое сравнение с шоком, последовавшим от речей мужа.

– Если таково правление короля Ричарда, то пусть отправляется в ад! – бушевал купец. И далее, к ее ужасу, добавил: – Лондон обзаведется другим королем.

Несчастная Ида побелела: измена!

Однако причина оказалась довольно проста. Все дело в налогах. Напряженность между монархом и городом существовала издревле, однако границы определялись четко. Ежегодный налог с города назывался откупом. При слабом монархе город мог оговорить его снижение и выбрать для сбора собственных шерифов. Если же король был силен, откуп возрастал, а шерифов назначал монарх, хотя не без учета мнения горожан. Что до сбора, то он осуществлялся так, как считали лучшим отцы города. Договоренности оглашались в Михайлов день.

– Известно ли вам, что учинил этот треклятый Ричард? – гремел Булл. – Никаких шерифов! Он просто взял и разослал своих откупщиков, вроде этой твари! – Купец указал на носатого клирика Казначейства. – Не затруднившись извинениями! Они высосут из нас кровь до последней капли! Это вопиющая несправедливость!

Оценка полностью соответствовала действительности. Силверсливз, прибегнув к старому правилу, только что стребовал с купца возмутительную сумму. «Начнем с большего, – сошлись в Казначействе, – и дадим им сбавить». В конце концов, за королевский Крестовый поход приходилось платить.

Но изменнические речи не подобали представительнице рыцарского сословия, и Ида спокойно осадила мужа:

– Поосторожнее высказывайся о короле.

В последующие месяцы брат Майкл часто корил себя и думал: «Если бы я вывел ее из комнаты, она бы ничего не услышала. Я должен был сообразить, чем это закончится». Но ему самому было любопытно послушать. Что до Иды, то жизнь всяко не подготовила ее к дальнейшему.

Ибо супруг ее совершенно хладнокровно обратился к клирику:

– Король – болван. С лондонскими баронами шутки плохи.

Ида знала, что богатые лондонцы любили именовать себя баронами, но всегда считала это дурной претенциозностью. Однако если она ожидала от королевского представителя резкой реакции, то ее не последовало. Пентекосту было виднее. Сильный монарх, вроде Вильгельма Завоевателя или Генриха II, мог подмять под себя город, но в период анархии до воцарения короля Генриха лондонцы, окруженные высокими стенами, сумели сохранить баланс власти в королевстве. К тому же осмотрительный гонец Казначейства хотя и хотел выполнить поручение повелителя, но в неменьшей степени не хотел наживать себе врагов в эти смутные времена. А потому он, к удивлению Иды, сел за дубовый стол против Булла и произнес голосом чуть ли не виноватым: