Полуночные поцелуи - Жанин Бенедикт

Но это было не то, чего я хотел, то, в чем я нуждался в то время. Я ненавидел, что, когда я срывался и выбрасывал ужин, который она мне приготовила, потому что мне не нравилось, как она готовила стейки, она спокойно убирала посуду, как будто я отполировал тарелку, и хвалил ее усилия. Или то, когда я пришел домой с физиотерапии и мне понадобилась помощь в принятии душа, она была там, предлагая вымыть мне голову шампунем и тело, как будто я не жаловался на то, что она уже должна была приготовить ванну, когда я написал ей, что еду домой.

Ничто из того, что она делала, не было правильным, и этого было недостаточно. Вспоминая все, что она сделала для меня, ее терпение, ее доброту, ее готовность просто быть рядом, я могу признать, что меня расстраивали не ее недостатки. Это была моя боль, проявляющаяся таким образом, которую я не мог контролировать, таким образом, которую я не хотел контролировать.

Оглядываясь назад, я съеживаюсь от того, как она попала под перекрестный огонь моей боли и увидела все уродливое во мне. В тот момент времени она была человеком, которым я дорожил больше всего, и все же я обращался с ней так, как будто она была моей служанкой, никем.

И я ненавижу это. Я ненавижу то, что не могу вернуться в прошлое и изменить то, как развалились наши отношения. Я подсознательно осознаю, что это не то, что я должен ненавидеть в этой ситуации, как будто мое обращение с ней не оправдывает все плохое, что, по ее мнению, она знает обо мне. Просто я ненавижу, что она ходит вокруг каждый день, осознавая, каким ужасным я могу быть. Я бы предпочел, чтобы у всего мира были необоснованные мнения о том, какой я осел, чем это.

— Итак, почему? — спрашивает она. Вопрос расплывчатый, но в то же время конкретный. Несмотря на то, какой робкой и тихой может показаться Отэм, она сильная. Я часто говорил ей, что, когда я извинялся после того, как был особенно груб, боль в моем колене была такой сильной, что я не мог не переложить боль на кого-то другого. Я бы сказал ей, что она сильная, красивая и добрая. Я часто говорил ей, что она была настолько близка к тому, чтобы быть ангелом на Земле, насколько это возможно.

Я не заслуживал ее. Я ей тоже это сказал. Не то чтобы я поверил в это в тот момент, скорее, сказал это, потому что хотел, чтобы она простила меня, но, оглядываясь назад, это оказалось правдой.

Она ждет, когда я что-нибудь скажу, отказываясь взваливать на себя бремя моей очереди на этот раз.

Я прочищаю горло, стискиваю челюсти и вздыхаю, признавая поражение. Я смотрю на нее, и передо мной — цунами гнева, который она никогда не выпускала на волю, но дремала из жалости к моему состоянию. Я обдумываю свой ответ, жонглируя своими вариантами. Я могу либо быть упрямым и молчать, пока она не взорвется, либо я могу сказать ей то, что она заслуживает услышать, то, ради чего она пришла сюда, то, что я должен был сказать давным-давно.

— Мне жаль, Отэм.

Она не отвечает, и у меня возникает искушение встать и покончить с этим. Но я этого не делаю.

Потому что, даже если мне неприятно, что она сейчас поднимает этот вопрос, я в долгу перед ней — может быть, не полностью, потому что это был ее выбор остаться со мной, но она сделала это. Она была там в феврале в течение трех месяцев в инвалидной коляске и на костылях. Она оставалась, когда я проходил физиотерапию, стояла рядом со мной, подбадривая меня, несмотря на сардонический цинизм и пассивно-агрессивные реплики, которые я бросал в ее сторону, просто потому, что она была рядом и принимала это. Теперь непостижимо, что она выдержала больше одного дня моего ужасного настроения.

Я знаю, она цеплялась за надежду, что после того, как я выздоровею, я вернусь к человеку, в которого она влюбилась, к тому, кто думал, что любит ее. Были проблески в те дни, когда у меня все было не так плохо. Но цепляться за эту надежду было ее ошибкой, верно? Я никогда не говорил и не делал ничего, что указывало бы на то, что я мог бы быть лучше, особенно когда я все еще существовал в своем личном аду. И это не значит, что я заставлял ее оставаться или что-то в этом роде. И все же…

— Я извиняюсь за то, что был худшим парнем, которого только можно вообразить после… Мне жаль, что я вымещал на тебе весь свой гнев. Я не имел права так выплескивать свои чувства. Я знаю, что не бил тебя и не делал ничего физического, но… — черт, это тяжело. — Я не хотел говорить такое ужасное… — я не заканчиваю предложение, слова застревают у меня в горле. Ее глаза блестят, и мое сердце горит. Неважно, как сильно я хочу выползти из собственной кожи и упасть замертво на пол, я продолжаю. — Ты не заслужила, чтобы с тобой так обращались, и мне жаль, что я заставил тебя чувствовать себя полным дерьмом, когда все, что ты делала, это поддерживала и любила меня.

Но почему ты не ушла? Слова режут мне язык в мольбе быть освобожденным. Если я был таким плохим, если ты не могла этого вынести, если тебе было так больно, почему, черт возьми, ты просто не ушла?

Когда я злился по пустякам, почему она никогда не просила меня успокоиться, остановиться? Почему она позволила мне проделать все это с ней?

Словно читая мои мысли, она забирает у меня безмолвный вопрос, изменяет его и бросает обратно мне в лицо.

— Так почему же ты это сделал? Если ты знал, что со мной не следовало так обращаться, почему ты заставил меня пройти через это? — шепчет она. По ее щеке скатывается слеза.

— Я-я… — слова ускользают от меня. Что я должен был сказать? Я эгоистичный мудак? Мне было больно физически и морально, поэтому я хотел причинить боль и всем остальным вокруг меня? За исключением того, что все, кроме Отэм, были достаточно умны, чтобы избегать меня.

— Это все, что я хочу знать, Отис, — шепчет она, произнося мое христианское имя впервые с нашего первого свидания прошлой осенью. Еще больше слез льется по ее лицу. Если бы