Ликуя и скорбя - Федор Шахмагонов

Двуручные мечи разят с размаху, опрокидывая ударом и всадника и лошадь. А попробуй его достать, со всех сторон защищен копьями. Один с мечом, пятеро с копьями. Копье — это щит того, кто с мечом. Вот и копья бросают, теперь все рубят мечами. Меч к мечу, стремя к стремени, один взмахнул, другой удар отразил. Один ударил, другой меч поднял.

Сжало стальное кольцо воеводу Минина, окружили его гридни, отбиваются, падают один за другим, пал и Минин от удара двуручного меча, так и не поразив ни одного литвина своим шестопером. Безумец! И смертью не искупить гибель полков, доверившихся честолюбцу.

Не должно быть в войске двух воевод, теперь один он, Акинф, остался. Протрубили трубы сбор у стяга. Отходить, вырваться из сечи — приказывали трубы. Ох, нелегко вырваться из стальных клешней! С боем отходить, вот где истинное искусство воина. Побежал — смерть, поспешил — смерть. Отбиваясь, огрызаясь, надо вырываться из железных объятий, не подставляя под удар спину.

Бродов на Тросне нет. Течет речка неширокая, но глубокая, пробила себе русло в черной и рыхлой земле.

Акинф вырывал сотню за сотней из боя и   направлял их к реке. Счастье — заболоченный берег, иначе все полегли бы под двуручными мечами. Тяжелый всадник вяз в болоте, русский проносился на рыси и с прыжка бросал коня в воду.

Железный поток тек к московскому стягу. Не спешили, но неумолимо стискивали клешнями.

Акинф встал под стягом. Ходил с этим стягом не раз в бой, ходил против Литвы, ходил против Твери, брал с ним Коломну для Москвы, усмирял Новгород для Ивана Калиты, развевался этот стяг над Большим полком во время переяславской сечи с Суздальцем. Не случалось ранее Акинфу стоять большим воеводой у стяга, впервые встал, чтобы уже больше никогда не выносить этот стяг на битву.

Что значит сабелька в старческой руке против двуручного меча — тростинка против дубового комля. Русские воины отбивались копьями и топорами. Акинф снял с луки самострел. Натянул воротком стальную пружину. Не отсырела, не разволгла, как деревянный лук. Положил железную стрелу на изложье и пустил ее встречь рыцарю с двуручным мечом. Будто молния ожгла рыцаря, меч выпал из рук на замахе, пал с коня железный всадник. Железная клешня сжималась. Акинф взглянул на реку. Плывут через реку воины, уходят, кто сумел, отбиваясь, уйти. Немногие уходят, но расскажут, как не надо биться с Ольгердом. Акинф направил самострел на рыцаря, и рыцарь, защищая себя, обрушил на Акинфа двуручный меч...

Владимир Андреевич и Олег Иванович соединились с Владимиром пронским и прошли в Козельск. К ним пристал с дружиной Тит козельский. Собралась сила, но князья робели идти на Ольгерда, дошло известие о гибели московского сторожевого полка.

Ольгерд между тем подошел к Москве. По повелению князя Дмитрия москвичи пожгли посады. Уголь, зола и черная пыль перед каменной стеной.

Ольгерд не любил брать города осадой. Осада — это время, пока идет осада, враг собирает силы. Город надо брать с ходу, не взял, уходи — добычи и вокруг города достанет.

Ольгерд нацелился брать город с Боровицких ворот.

С высокой горки идти на стены, а не снизу, с Москвы-реки. Собирал тараны и баллисты, чтобы попытать прочность каменных стен бревнами, окованными железом, и камнями о два пуда весом. Разослал по весям отряды грабить села, деревни и городки.

Второй день на глазах москвичей Ольгордовы воины собирали туры, башни, чтобы подвести их вровень со стенами. Дмитрий не мешал, зная, что отобьет приступ Ольгерда, и это стронет его войско от Москвы. Сергий переслал в Москву весточку: идет с Белоозера Волынец, стал в Переяславле, а Суздалец нацелил дружину на Тверь через Кашин.

Князь Михаил глядел с тоской на приготовления Ольгерда к приступу Московского Кремля. Если Ольгерд не возьмет город, то уйдет в Литву, и останется он, тверской князь, один на один с Дмитрием Ивановичем. Зазывая на московскую землю Ольгерда, Михаил надеялся, что Дмитрий выйдет навстречу Ольгерду, в чистом поле схватится с ним искушенный в битвах литовский полководец, московский князь падет, а Тверь возвысится над Москвой. Разбили передовой полк, изрубили конную дружину московского князя, а Москва стоит, и в Москве Дмитрий. Одной битвой должно было решить исход войны, а на многие битвы готов ли Ольгерд, зайдя так далеко от литовской земли?

Литовские отряды бродили по волостям. Села и деревни стоят пусты. Невелика добыча от таких набегов. Глиняные плошки, деревянные ложки, голодные собаки и древние недвижные старики на печах. В лесу то стрелами одождят литовских всадников, то арканом с седла сорвут, то в волчью яму всадник завалится.

Сунулись к Бронницам: тверичане и литовцы попробовали взять городок с наскоку. Дубовая стена обмазана глиной, не горит, да и дождь не дает разойтись огню. Со стен жестоко осыпали стрелами, литвины повернули прочь, а тверичане покричали под стенами, выжгли пустые избенки в посадах. Что же будет, если устоят каменные стены Москвы? Жутко становилось от этой мысли Михаилу.

Между тем снеслись гонцами князь Владимир Андреевич и Боброк. Владимир Андреевич с рязанской, пронской и козельской дружинами передвинулся от Козельска в Перемышль. С Перемышля открыта дорога на Медынь и Верею, на перехват Ольгерду, как от Москвы побежит. Суздалец передвинул дружину на Бежецкий верх, заходя на Тверь. Из Переяславля Боброк заступил за Троицу и вышел к городу Дмитрову.

Ольгерд никогда не воевал вслепую, рассылал дозорных и лазутчиков. От Ольгердовых лазутчиков не таились. Считал Боброк за благо, чтобы знал литовский князь, что ожимают его со всех сторон. Занесенный меч страшнее удара! Не очень-то хотелось Боброку испытывать воинов в битве с рыцарями, закованными в доспехи. Не с поражения надо укреплять их веру в себя для битвы с Ордой.

— Как рассудите?— спросил Ольгерд.

Литовские воеводы молчали. Князь Михаил молвил:

— Тверичане на приступ пойдут впереди!

У Ольгерда шрам через всю щеку, когда гневался, рубец краснел, наливался кровью, сходились брови на переносице — страшен вид старика с лохматыми седыми прядями из-под княжьей шапки.

— Сколько воинов у Дмитрия в городе?— спросил он Михаила.

На этот вопрос не смогли ответить ни лазутчики, ни те жители, что схвачены и пытаны. Не ведал, что ответить, и Михаил.

— Ты, брат мой,— сказал Ольгерд,— звал меня на суд с Дмитрием, а Дмитрий не вышел на божий суд, напустил медведей и лютых людей на мое войско! Я пришел судить вас, а не воевать с Русью!

Ольгерд приказал разобрать тараны и растащить туры. У Спаса на бору подъехали трубачи и шталмейстер с белым флагом. Трубачи трубили не боевой вызов, звали на переговоры.