От всего сердца - Елизар Мальцев

Вот доктор бережно отстранил Груню от кровати и наклонился над мальчиком. Потом раскрыл свой коричневый, блеснувший приборами чемоданчик. Розовые его руки уверенно двигались, лицо было строго сосредоточенно, казалось, даже осматривая, он к чему-то напряженно прислушивается.

Потом доктор мыл на кухне руки, Маланья доставала из сундука чистое полотенце.

— Вот не думал, Грунечка, что у вас такой большущий сын, — сказал доктор. — Ну-ну, не волнуйтесь! Чтоб такого молодца да не поставить на ноги! — доктор говорил тем профессионально-бодряческим, присущим врачам тоном, который так целебно действует на людей.

Груня стояла, не спуская с него глаз: ей было непонятно, как доктор может так добродушно улыбаться и спокойно шутить, когда рядом, в горенке, задыхается па кровати ее Павлик.

— Что у него, Петя?

Лицо доктора стало строгим, трудно было поверить, что минуту тому назад он был благодушно настроен.

— Дело с вашим парнем может быть серьезное… Я взял мазки на дифтерию.

Груня до хруста сжала пальцы, потянулась к доктору, а тот говорил «словно прислушивался к чему-то: выражение тревожной озабоченности не покидало его лица.

— Если лаборатория покажет дифтерию, придется его полежать в больницу.

— Нет, нет! Петенька! — При мысли, что Павлика увезут и она не сможет ухаживать за ним, быть все время около него, Груне стало страшно, и, заглядывая в глаза доктора, она зашептала — Я сама… Вы только скажите, что надо делать… Выхожу!.. Правда, выхожу! Только скажите…

— Я все вам объясню… — Доктор прошел к столу, присел и стал писать рецепты. — Может быть, в сильной форме ангина. Но если дифтерия, никакие уговоры не помогут, Груня… Тогда его в деревне оставлять нельзя.

Маланья подала на стол самовар, разлила чай; над стаканами закурился легкий парок, в янтарной прозрачности их зажглись сверкавшие золотом донышки.

— Ведь надо же так случиться! — позвякивая ложечкой, говорил доктор. — Помните, еще тогда, в саду, я шутил, что буду лечить ваших детей…

Груня ничего не помнила. Она выскользнула в горенку к Павлику.

— Вы теперь у нас в районе будете работать? — спросил Родион.

— Как видите. — У доктора были ослепительно белые зубы, чистый, снежной свежести воротничок. В синем костюме, без халата он казался возмужавшим. — Половину войны я учился, другую — воевал. Вернее, не воевал, а спасал людей в полевом госпитале… И как освободился — сразу домой. Я еще мальчонкой решил: кончу учиться и обязательно в родную деревню, никуда больше…

Доктор, заметив, что Груня вышла, отставил стакан и тоже следом за ней пошел в горенку.

— Вы послушайте, Груня… что нужно, — он начал неторопливо и толково объяснять ей, как надо ухаживать за больным.

Она смотрела на его мерцающий искорками галстук, напряженно слушала.

— Если можно, скажите еще раз… — попросила она.

— Я запишу, — сказал очутившийся за ее спиной Родион, и она молча согласилась.

— Вот вы говорите, холод на лоб… а если достать лед? — спросила Груня.

— В нашем погребе нету, — сказал Терентий; он стоял в дверях, вытянув шею и прислушиваясь; рядом, под его рукой, как под крылом, грустно нахохлилась Маланья, — а в подгорных колодцах должен быть. В сенокос, в страду завсегда квас холодим…

— Это не обязательно. Но если достанете лед, когда мальчик будет особенно беспокоен, кладите на голову — очень хорошо! Завтра я позвоню о результатах исследования.

Он подошел к Груне, взял ее за руку и спокойно, внимательно посмотрел на нее.

— Груня, не надо так убиваться… Я думаю, что все будет хорошо.

— Правда? — спросила она, глядя сквозь слезы. — Спасибо!

Когда доктор уехал и Павлик снова задремал, Груня решила сбегать за льдом.

— Приглядите, маманя, я сейчас…

— Куда ты, на ночь глядя? — Маланья попробовала было отговорить невестку. — Дождалась бы утра…

— Нет, пойду, может, ему полегче станет…

— Пускай идет, мать, — сказал Терентий. Родион сходил в сени и явился оттуда с ведром и вздетым на руку кругом веревки. Груня молча взглянула на него и вышла из избы. Родион шагал сзади; звенело о пряжку ремня ведро.

За воротами они остановились, помолчали.

— К кому? — спросил Родион.

— К кому хочешь, все равно, лишь бы скорее!

Теперь она еле поспевала за ним. Она не заметила, как миновали темный и узкий проулок и очутились перед освещенными окнами яркинского дома.

Большая настольная лампа, похожая на мухомор, заливала светом раскрытую книгу и большие листки бумаги, над которыми, голова к голове, склонились Ваня и Кланя. Челка ее, отведенная на сторону, была приколота зеленой гребенкой, чтоб не мешала. Они выпрямились, с минуту глядя друг на друга. Ваня, размахивая руками, что-то сказал и снова наклонился к бумаге.

— Вместе учатся… Даже отрывать не хочется, — с завистью сказал Родион и осторожно забарабанил пальцами по стеклу.

Яркин сейчас же выбежал на крыльцо, взъерошенный, возбужденный.

— Родион, ты? Вот здорово! А я как раз о тебе вспоминал, с чертежами тут возимся. Может, поможешь?

— Завтра зайду, а сейчас дело есть…

Родион рассказал, зачем они пришли.

— Ага! Понятно. Сейчас.

Вышла Кланя, и все вчетвером они отправились в огород, к одиноко горбившемуся в углу длинношеему колодцу.

Родион обмотал себя в поясе концом веревки, взялся обеими руками за бадью.

— Ну, держите, если жалко!

Ваня сдерживал канатом хвост журавля в том месте, где темнело грузило, а Груня с Кланей, упираясь ногами в сруб, потихоньку отпускали веревку.

Голос Родиона уже гулко плыл из глубины, веревка ослабла, и Груня поняла, что Родион достиг ледяного нароста.

Она наклонилась над срубом.

— Есть?

Голос Родиона докатился из пустоты:

— Без топора трудно… Да ладно, наколю ножом.

Булькали, падая в воду льдинки, иногда черное, шевелящееся внизу тело липло к стенке, и тогда в бархатистой бездонности колодца вспыхивали звезды.

— Тяните-е-е!..

Схватив конец веревки, Груня почувствовала, что сейчас ей намного тяжелее. Она осторожно перехватывала веревку, прижимая ее к верхнему накату колодца, передыхала и снова тянула.

Вдруг веревка скользнула в ее руках, во Груня что есть силы рванула ее к себе и мгновенно обмотала вокруг руки. И хотя они поднимали Родиона вместе с Кланей, а с другого конца помогал им Ваня, Груне казалось, что эту немыслимую тяжесть она поднимает одна. У нее кружилась голова, и, закрыв глаза, она вдруг с ужасом подумала о том, что веревка может не выдержать тяжести и лопнуть. Сжав губы, Груня тянула и тянула, и, когда над срубом блеснула полная льда бадья и руки Родиона ухватились за верхнее бревно, она была почти без сил.

Куски льда загрохотали в ведро, от Родиона повеяло зимней стужей и колодезной сыростью.

Груня подняла ведро, Родион взялся за дужку с другой стороны. До самого дома они не обмолвились ни одним словом.

Груня положила на лоб Павлика пузырь со льдом.

Глаза мальчика, темные, влажные, с тревожным обожанием следили за каждым ее движением. Потом он притянул ее руку, прижался щекой к ладони, закрыл глаза.

— Отдохни, а я пока посижу возле него, — сказал Родион.

— Нет, ты иди… Я сама справлюсь…

Родион придвинул к кровати стул, сел, взял с этажерки газету.

«Упрямый какой! Кто его просит?» — раздраженно думала Груня, встала и щелкнула выключателем.

В горенке стало темно, только сквозь узкую щелку неплотно прикрытых дверей торчал пучок света.

— Так он будет спать спокойнее, — словно оправдываясь, сказала Груня.

Родион ничего не ответил, будто его и не было в комнате.

Тишину ночи точил сверчок Спокойно дышал мальчик, глухо, как через подушку, доносился стук будильника.

Сколько просидела Груня в темноте с открытыми глазами, она не знала. Скоро глаза будто набились пылью, веки отяжелели, и, прислонясь к спинке кровати, Груня задремала.

Среди ночи она вдруг встрепенулась, ей примстилось, что она лежит в шалаше, девчата давно работают, а она проспала.

Но голова ее удобно лежала на маленькой подушечке. За окном скрипел отцепившийся ставень.

— Спи, спи…

Груня вздрогнула, Услышав голос Родиона. Он стоял у окна, как на часах.

Она промолчала, снова коснулась щекой подушки, услышала ровное дыхание Павлика, и сон пригрел ее.

Пробудилась она на рассвете. В доме было тихо. Ставень, прикрыв наполовину окно, не качался; сквозь другую половину просеивалась мучнистая пыль света.

Груня осторожно поднялась, расправила занемевшие руки и взглянула на кровать. Павлик спал. Лицо его было бледным, но спокойным.

Родион тоже спал, сидя на стуле около этажерки с неразвернутой газетой в руках, склонив на грудь голову. Как свянувший цветок, висел над его выпуклым лбом темный чуб.