Как спасти свою жизнь - Эрика Джонг

— Тебе кто-то звонил, — сказал он, и в его голосе прозвучала угроза.

— Да? А кто? — Я хотела казаться беззаботной и в то же время скрыть, что у меня мокрая голова. Я прошла в гостиную и, не раздеваясь, села на стул, бережно прижимая к груди сумку с любовными письмами. Я надеялась, что он не заметит, как на кончиках выбившихся из-под шапки волос собирается вода и капает мне на меховой воротник.

— Я не знал, что идет дождь, — холодно проронил Беннет.

— Разве? — Конечно, это прозвучало по-идиотски, но я была так потрясена: вечно глухой ко всему Беннет наконец что-то заметил, — поэтому и не нашлась сразу, что сказать. — Так кто все-таки звонил?

— А как ты думаешь?

— Понятия не имею. Ну, правда.

— Друг из Лос-Анджелеса.

При одном упоминании о Лос-Анджелесе сердце у меня ушло в пятки.

— Бритт?

— Мне казалось, что Бритт в Нью-Йорке.

— Ах, да. Конечно.

— Ты какая-то возбужденная сегодня. Так где же ты все-таки была?

— У Розанны.

— Мылась в душе? Или вы купались в шампанском?

— Я тебя приглашала, так что мог бы сам прийти и посмотреть… — Я даже не пыталась казаться искренней.

— Мне как-то не очень нравятся твои подружки-миллионерши. Впрочем, хиппи тоже.

— Кого ты имеешь в виду?

— Изадора, скажи мне, черт побери, кто такой Джош?

Меня словно обожгло.

— Разве я тебе не говорила? Это сын Рут и Роберта Эйс. Я познакомилась с ним на Побережье, когда была у них в гостях. Он хочет, чтобы я помогла ему отредактировать кое-какие рассказы. Он совсем еще ребенок, такой милый, и просто помешан на писателях. Я пообещала, что прочту рассказы и сама внесу необходимую правку.

— А, — сказал Беннет. — Честно говоря, я подумал, что он твой любовник.

— Но почему? Что он тебе наговорил?

— Ничего. Просто сказал, что хочет с тобой поговорить. Он был удивлен, что тебя нет, огорчен и даже, мне кажется, смутился.

— Ну, он еще такой молодой.

— Что ты называешь — «молодой»?

— Ему двадцать шесть.

— И что ты собираешься с ним делать — давать ему уроки любви?

Эти слова почему-то меня взбесили. Моя тайна билась в груди, как пойманная птица, изо всех сил стремящаяся на волю. Мне почти удалось выкрутиться, но тут я неожиданно поняла, что выкручиваться вовсе не хочу, что я не хочу ничего скрывать.

— Думаю, тут скорее он сможет меня чему-нибудь научить. Не говоря уж о тебе.

— Да? — Брови Беннета поползли вверх. Потом он как-то таинственно улыбнулся, поднялся в полной тишине и выключил свет.

— Спокойной ночи, Изадора. Приятных сновидений! — И исчез в коридоре, ведущем в спальню.

А я осталась стоять, вне себя от гнева, как и была — в шапке, пальто, уличных башмаках, с мокрой головой. Я хотела, чтобы Беннет все узнал. Меня так и подмывало прочесть ему письма и сказать, что есть еще на свете люди, способные чувствовать и любить, они не торчат по вечерам дома, читая про нервные расстройства и чувствуя себя выше всех на земле.

Я ринулась за ним в спальню и прокричала в темноту:

— Да, он мой любовник! Я счастлива с ним и собираюсь уйти от тебя к нему. Утром мы просыпаемся и смеемся от счастья; мы можем с ним о чем угодно говорить. И он не заставляет меня вечно мучиться угрызениями совести, и не носится со своим несчастным детством, как дурень с писаной торбой; он не циник и не лицемер, и напрочь лишен твоего проклятого комплекса превосходства!

Беннет сел в постели, включил свет и сказал:

— Ну так уходи! И знай, что ты больше в жизни не напишешь ни одной книги! — Потом он опять выключил свет и улегся спать.

Я заперлась в ванной и проревела там целый час. Потом приняла валиум и заснула на черном кожаном диване у себя в кабинете, так и не раздевшись и по-прежнему прижимая сумку с письмами Джоша к груди.

Морщинки Буллуинкла…

День Благодарения, и я покидаю 77-ю улицу навсегда. Серый холодный день; на голубой тарелке неба тут и там разбросаны белые пушистые облака. Буллуинкл и другие шары пойманы в сети, привязаны к мостовой, но их толстые надутые животы с завистью глядят вслед роскошным, уплывающим вдаль облакам. Через два часа начнется парад, но уже без меня. Я буду в полете.

Улица поверженных и прирученных гигантов, удерживаемых на земле веревками и мешками с песком, а на ней — я, волокущая за собой бежевый чемодан. На углу я поймала такси и велела таксисту ехать в аэропорт.

Я прощаюсь с шарами, рвущимися ввысь на своих гелиевых крыльях, мечтающими улететь, вырваться и воспарить, обретя, наконец, долгожданную свободу. Но, как бы ни казалось доверчивым малышам, шары не способны летать. Пройдет всего каких-нибудь два часа, и их поведут на веревочке, словно диких зверей, по длинным улицам Нью-Йорка одетые клоунами маленькие люди, этакие шагающие по Лилипутии Гулливеры.

Один только раз, когда во мне было не больше трех футов роста, шар Панда оторвался от земли и полетел — над Музеем естественной истории, над парком, над «Иглой Клеопатры», — так прозвали дети высившийся там обелиск. В какой-то момент он готов был взорваться, но передумал и отправился дальше, постепенно взмывая ввысь.

Мало кому из жителей Нью-Йорка запомнился этот эпизод, но у меня в памяти он запечатлелся навсегда, — пусть даже это был приснившийся мне в далеком детстве прекрасный сон.

Эпилог

Они боролись…

Между ними шла настоящая борьба. Он называл ее жадной и ненасытной, а она говорила, что он не может ее удовлетворить, что лучше она подберет кого-нибудь на улице, потому что он вообще ни на что не способен, а его это даже не волнует — вот и сейчас, просто взял и повернулся к ней спиной.

Тогда он вообще отказался от секса. Она просила, она умоляла, но он был непреклонен. В этом заключалась его власть над ней — над ней и над ее славой, над ее белокурыми волосами, над ее деньгами и возрастом — она была сексуальнее и мудрее (ха!). Ей было тридцать три, и она постоянно испытывала желание, а он был спокойный двадцатисемилетний мужчина, и у него был огромный член, который он мог по собственной прихоти взять и забрать. Его нельзя было заменить пластмассовым пенисом или вибратором, — она нуждалась в нем как в мужчине.

У него был член. Она могла плакать, хныкать и прижиматься всем телом к его плотной спине, но член все равно по-прежнему принадлежал ему. Он спокойно читал, сохраняя достоинство, упражнял ум, делая вид, что не знает, как жаждет его она, как болят все ее члены, как томится тело в ожидании любви.