Темные тропы - Андрей Васильевич Саломатов

последние полчаса уже заволакивала его взгляд. Но мешкать ему было нельзя, и он осторожно опустился на четвереньки.

Разбросав куски дерна, Петухов еще раз вопросительно посмотрел на Ломова снизу вверх и принялся за дело. Он вытаскивал из пакета пачки, аккуратно укладывал их в «дипломат», а Ломов стоял в стороне боком к нему и как будто дожидался, конца работы.

Синий чемоданчик с тисненым вензелем был почти наполнен, когда Ломов повернулся лицом к Петухову, резко выбросил вперед руку с пистолетом и выстрелил ему в голову. Затем он быстро пошел к машине, сел на водительское сиденье и, обращаясь к обоим помощникам, распорядился:

– Заберите деньги, а его присыпьте землей. Только быстрее, надо еще успеть поспать.

Глава 13

После странной комнаты, которую Сергей Калистратов видел словно бы в тумане и совершенно не запомнил, его отвезли в районное отделение милиции и еще раз, но уже более основательно, обыскали. С отсутствующим видом он наблюдал, как милиционеры бросают на стол все, что обнаружили в его карманах: сигареты, деньги, ключи, какие-то обтрепанные бумажки и латунную запонку, которую он нашел на улице и, приняв за золотую, вот уже две недели не решался выбросить. Затем Сергея обхлопали, пошарили между ног и заперли в камере, из которой заблаговременно переселили двух бомжей и рыночного карманника. В коридоре ему еще навешали оплеух, а когда раскрыли дверь, дюжий сержант так ткнул его кулаком в ребра, что Калистратов влетел в камеру, упал плашмя и, инстинктивно подставив руки, разбил лоб о браслет наручников. От сильного удара он на короткое время потерял сознание, а когда очнулся, ощутил не только страшную физическую боль во всем теле, но и всепоглощающее, ни с чем не сравнимое отчаяние, какого до сих пор никогда не испытывал. Это было не просто ощущение конца жизни, в считанные дни перевернувшейся самым невероятным образом, им овладели ужас перед скорой смертью и одновременно страстное желание умереть, чтобы разорвать наконец эту цепочку нелепых событий.

Поднявшись на четвереньки, Сергей добрался до нар, с большим трудом заполз на них и, перевалившись на спину, затих. Он был в здравом уме, за время погони и от побоев хмель из него порядком выветрился, и только теперь в одиночной камере он смог наконец оценить, что произошло. Когда Калистратов перечислил в уме все, что совершил – ограбление, покушение на убийство заместителя директора банка, попытка ограбления обменного пункта и убийство милиционера – у него перехватило дыхание. Высшая мера виделась ему естественным завершением его короткой и такой трагичной истории, но гораздо более страшным казалось сейчас долгое и унизительное ожидание смерти: тюрьма, допросы, встреча с родными, если те вообще живы, и абсолютная невозможность что-либо изменить в своей жизни.

Калистратов не знал, сколько часов или минут он провел в одиночестве. Теперь, когда он уяснил, что жить ему осталось немного, время перестало его интересовать. Оно имело значение лишь там, за стенами этого мрачного дома, где текла обычная жизнь. Здесь же он как бы выпал из него, как выпадают из автомобиля или идущего поезда, и изувеченный остался лежать в грязном кювете, который и сделался для него конечной остановкой.

Когда лязгнул засов и дверь отворилась, Сергей даже не посмотрел, кто и зачем к нему пожаловал. Он лежал с закрытыми глазами и прислушивался к словам невесть откуда взявшегося собеседника, который неожиданно возник то ли после удара головой о браслет наручников, то ли из-за полного душевного разлада. Внутренний визави вкрадчивым шепотом убеждал Калистратова покончить жизнь самоубийством. «Лучше сейчас, – науськивал он. – Вот увидишь, вначале тебя будут бить менты, потом в камере опустят уголовники, а в конце все равно расстреляют. Чего тебе терять? Все уже потеряно. Давай-давай, не бойся, это не больно».

Вошедшие приказали Сергею подняться, но он продолжал лежать, и тогда двое милиционеров грубо сдернули его с нар. Они поставили Калистратова на ноги и, будто пьяного, ухватив под руки, поволокли в дежурное отделение.

– Да иди же ты, скотина! – ударив Сергея локтем в бок, рявкнул один из конвойных. – Я что, нанялся тебя таскать?

После болезненного тычка Калистратов пошел сам, но он едва передвигал ноги, и милиционерам пришлось-таки поддерживать его под руки.

Все, что произошло дальше, Сергей почти не помнил. С Петровки за ним приехали два человека в штатском, и милиционеры долго о чем-то его спрашивали. Не дождавшись ответов, они ругались, трясли его и угрожали, но Калистратов даже не вникал в их слова. Он смотрел сквозь них, иногда морщился от боли и вел себя так, словно находился среди неодушевленных предметов, которые досаждали ему уже самим своим существованием.

Наконец его запихнули в машину и куда-то повезли. Через маленькое зарешеченное окошко автомобиля Сергей видел ярко освещенную солнцем улицу, какие-то серые фрагменты то ли домов, то ли бесконечного бетонного забора и редкие стволы деревьев. Иногда в поле его зрения попадали люди, которые быстро уменьшались в размерах или исчезали за поворотами. Эти живые картинки напоминали ему о той, оставленной им жизни, и почему-то вызывали в нем отвращение.

Машина заехала в глухой дворик, и за ней сразу закрылись железные ворота. Здесь Калистратова высадили и препроводили в помещение, очень похожее на то, откуда его привезли. Сергею предложили сесть, но он не расслышал, и тогда его просто усадили.

Калистратов с полным равнодушием отнесся к обычным в таких случаях процедурам: еще одному, более тщательному обыску, фотографированию и снятию отпечатков пальцев. Он безропотно выполнял все, что от него требовали, и только на предварительном допросе не сказал ни слова. Молодой вежливый следователь не сумел добиться от Сергея даже фамилии и имени – Калистратов смотрел на него с отсутствующим видом, иногда все же слабо реагировал на вопросы поднятием бровей, но молчал и в общем производил впечатление человека, впавшего в каталепсию.

Затем появился человек в белом халате. Он долго осматривал Сергея: заглядывал ему в зрачки, ощупывал и обстукивал его по локтям и коленям, опять же задавал вопросы, но Калистратов лишь кривил разбитые губы и продолжал молчать.

– Да нет, все нормально, – закончив, сказал врач. – Перегаром от