Воронья дорога - Иэн Бэнкс

Одну из гостиных покойной миссис Иппот я переоборудовал в кабинет. С помощью Гава и Норриса передвинул исполинский стол из дуба и кожи к окну. Обзавелся компом, вроде того, что остался в Лохгайре, но пошустрей, и водрузил его на середку суперстола – ни дать ни взять одинокий воин в чистом поле. Чтобы компьютер не страдал агорафобией, я его обложил десятком симпатичных безделушек – не какая-нибудь дешевка, а мейсенский фарфор. Правда ли, что такие вещицы положительно влияют на творческий процесс, не знаю; по крайней мере, когда я жаждал вдохновения, смотреть на статуэтки было чуть приятнее, чем на мигающий курсор.

Примерно в два часа ночи я дописал реферат. Была идея съездить и сунуть распечатку в почтовый ящик приятеля, который завтра отнесет ее на факультет, а после махнуть в Лохгайр. Но я устал и вдобавок уже сказал маме, что выеду утром, да и не хотелось будить ее посреди ночи.

Поэтому я глотнул виски и лег в постель.

Хозяйская спальня особняка миссис Иппот вмешала в себя кровать с балдахином – с гараж на две машины величиной; спать приходилось на высоте крыши минивэна. Четыре стойки толщиной с телеграфные столбы были из красного дерева, сплошь в щедро лакированных резных изображениях фей, эльфов и гномов; все они лепились крошечными атлантами и кариатидами. Небось, дело рук какого-нибудь индейца, мастера по тотемным столбам, да вдобавок толкинутого.

Но все же доминантой экспозиции была не кровать, а гигантская люстра, вырезанная из рубинового муранского стекла[105],– мерцающий каскад застывшей крови под потолком, на котором преобладала золоченая лепнина, а редкие плоскости достались рисованным херувимам и фавнам, в которых было поровну от Рубенса и от Диснея.

Стены комнаты, когда не прятались от глаз за роскошным (но перегруженным исламским абстракционизмом) парчовым балдахином кровати, щеголяли огромными полотнами в стиле рококо – Венера в разных обличьях и возрастах, но с неизменной пышнотелостью и крайней степенью дезабилье.

В тех местах, где не розовела женская плоть, стены отражали золотую роскошь огромными зеркалами в позолоченных рамах, до того массивными, что почти зримо напрягали кладку; кроме того, они обеспечивали превосходный обзор и с устланной шелками кровати. Зная, что миссис была старенькой и хрупкой, я все же подозревал, что перед смертью она развлекалась не только изобретением экстравагантной кары для своих родственников (правда, я еще ни с кем не делил пространства между этими шелками, но сама масштабность, сама грандиозность комнаты придавала актам мастурбации некую торжественность и – пусть спорную – величественность, чего мне прежде замечать не доводилось). Даже прикроватные столики были работы Чиппендейла[106] – один из них венчала большая ваза из резного венецианского хрусталя; я, когда вспоминал про нее, наполнял фруктами. В прочее время она служила выставочной витриной кусочку Берлинской стены, подарку Эшли.

В спальне также располагалась большая часть собранной миссис Иппот коллекции шахмат из камфорного дерева – коллекции, пожалуй, слишком уж обширной. В то время как органы зрения и осязания купались в визуальной и тактильной роскоши, нюх страдал, словно ему приходилось ночевать на складе химреактивов.

Однако печальная правда заключается в том, что, будучи окружен сокровищами, призванными радовать глаз и тешить алчность, спал я хреново. Проснулся около половины шестого, полежал, не в силах уснуть, затем плюнул и пошел на кухню – выпить чашку чая с гренком. Там включил телевизор и обнаружил, что моя страна уже воюет.

Я сидел и смотрел. На ребят из Си-эн-эн, вещающих с багдадских улиц, на прочих журналистов, ведущих репортажи с аэродромов Саудовской Аравии. Внимал рассусоливаниям студийных мудрецов насчет выборочных ударов и точечной точности – оказывается, в наши дни боевые действия не «ведутся», а «проводятся». Разница в том, что во втором случае выборочные удары с точечной точностью проводит только одна сторона. А вторая получает по башке «Томагавками» и не рыпается. По сравнению с такой вопиющей наглостью что значат чьи-то звонки малознакомому человеку, живущему по ту сторону планеты, и нескромные вопросы о его половой жизни? Я поднялся по лестнице в гостиную-кабинет и решил все-таки дозвониться.

Возьму быка за рога.. Признавайтесь, мистер Уотт: ведь было?

А он просто положил трубку. Может, и у него включен телевизор? Может, ему не оторваться от захватывающего репортажа с Третьей мировой?

Я приехал в лохгайрский дом перед самым Новым годом. Выпивки было вволю, и мы с мамой наготовили уйму еды, да вот только гости подкачали. Верити пошла спать минут в десять первого, а уже с десяти вечера она клевала носом и ничего не пила, только под бой колоколов глотнула виски. К часу подъехали какие-то люди из деревни, около двух тетя Тоуни и дядя Хеймиш заглянули на полчасика не слишком оживленной беседы, а около четырех заявились приятели Джеймса. Большую же часть времени мы просидели вчетвером: мама, Льюис, Джеймс и я. Джеймс вырубился к шести утра, а мы с Льюисом решили из принципа встретить рассвет.

Мы сидели в оранжерее, разговаривали, слушали сидюк. Я привез его из Глазго, потому что он звучал лучше, чем встроенная аудиосистема «гольфа», да к тому же в ее комплект CD-плеер не входил. Пили виски, чередуя его с пивными кружками минеральной воды. Прохаживались. Льюис заметил, как мы начали дружно клевать носом, и предложил сыграть в шахматы. Я еще раньше предлагал сразиться в «Речную игру», но для этого надо было бы откапывать доску и все причиндалы и вспоминать правила. Вот мы и решили: сгодятся шахматы.

– Я сделался чересчур благоразумным,– сказал я брату за обменом пешками.

– Благоразумным? – удивленно отозвался Льюис– Ты?

– Да ты посмотри на меня,– ухмыльнулся я.– Учусь, живу тихо, на выходные непременно приезжаю к мамочке. Даже машину выбрал недорогую. Хотя денег у меня…—Я покачал головой.—Мне двадцать два, можно было бы все потратить на девок или тяжелую наркоту, или объездить весь мир, или «феррари» купить.

– За сорок штук «феррари» не купишь,– возразил Льюис. Подперев руками подбородок, он рассматривал доску.

– А я и не имел в виду новье.

Льюис пожал плечами:

– Бабки ты не до конца потратил, так что еще можешь крутую тачку поиметь и все прочее.

– Да, но я как бы маме пообещал диплом получить.

– Ну, дождись лета и – вперед.

– Если я быструю машину куплю, мама будет волноваться.

– Тогда дуй в кругосветку.

– А что, это идея.

Льюис поднял на меня взгляд:

– Ну так что, Прентис, чем думаешь заняться? – Он состроил рожу, потянулся, потер щеки.– Будешь протирать штаны, пока не придут вербовать выпускников и не предложат тебе самую лучшую на свете работу? Или уже что-то облюбовал? Что-нибудь для души, а не для одних денег?

Я отрицательно покачал головой:

– Эта тема еще открыта.

Я забрал подставленную Льюисом пешку. Он сделал вид, будто удивился.

– От мысли стать историком я еще не отказался. И это, пожалуй, идеальный вариант. Да вот только в аспирантуру надо поступать, в архивах копаться, а я вовсе не уверен, что именно этого хочу. Вряд ли прямо со студенческой скамьи можно попасть в телевизор на прайм-тайм с двадцатишестисерийной театрализованной историей мира.

– Маловероятная перспектива,– согласился Льюис и схавал мою пешку.– А на дипломатическую карьеру совсем забил?

Я улыбнулся, вспомнив прошлоновогоднюю вечеринку у дяди Хеймиша.

– Боюсь, это не для меня. Есть у меня знакомые такой породы, ума им не занимать. Но будь ты хоть семи пядей во лбу, все равно должен плясать под дудку гребаных политиканов.

– Ага! Стало быть, политика?

Я закусил нижнюю губу, оглядывая доску вдоль и поперек и гадая: если пойти слоном, не доставит ли он мне хлопот на новом месте?

– Не-а. Я бы и не прочь, да вот только… блин, политик должен все время торговать своей совестью. Ты или врешь, или так близок ко лжи, что разница уже незаметна. Для тебя цель всегда оправдывает средства. Враг твоего врага – твой друг. Может, он и сукин сын, но это наш сукин сын…

– Значит, политика отпадает.

– Ну, разве что понадобится помощник Ноаму Хомскому[107].

– Вроде уже есть,– сказал Льюис.

– Тем более,– вздохнул я.

Льюис вопросительно глянул на меня:

– А все остальное – нормально?

– Ага.– Мне стало неловко.—А что?

Он пожал плечами, снова уставился на доску.

– Да ничего. Просто подумал: а все ли у нашего Прентиса…

– Здравствуйте, мальчики.

Мы обернулись. У Верити прическа была разлохмачена, лицо заспанное. Накинув длинный махровый халат, она взяла на кухне стакан молока и забрела в оранжерею.

– Доброе утро,– сказал я.