Созвездие Видений - Елена Грушко

Первым у крыльца оказался кот. В неверном, то и дело пропадающем свете луны он казался то больше, то меньше, то серым, то черным. Скорее всего, он и был черным — мощный, жилистый, на длинных мускулистых лапах и с горящими желтыми глазами. Кот стоял на нижней ступеньке, яростно хлеща себя по бокам гибким длинным хвостом. Вокруг — в зарослях крапивы, окружавшей избушку Потапыча, вдоль дороги, в придорожной канаве, у полуразвалившегося забора все чаще мелькали огни кошачьих глаз в длинные, стремительные, бесшумные стрелы крыс. То там, то здесь вспыхивали короткие схватки, сопровождаемые злобным визгом и взмявом, Но постепенно все затихало, затаивалось и ждало. Даже ветер, казалось, стих, когда на утоптанную полянку перед крыльцом, выскочил крыс. Если у крыс существует монархия, то это был крысиный царь. Крупный, размером со среднюю кошку, зверь выскочил одним прыжком, издав пронзительный визг. В этом визге не было страха, только злоба. Кот на крыльце выгнул спину, прилег на передние лапы. На визг крыса он ответил шипением, звенящим и пронзительным, насколько звенящим и пронзительным может быть шип. Кроваво-красный блеск крысиных глаз столкнулся с желтым лучом кошачьих. Крыс еще раз завизжал, затопал ногами и прянул вперед длинным скачком, на лету вытягиваясь в копье. Кот прыгнул ему навстречу. Они встретились а воздухе и упали на землю сплошным комком. Кошачий вопль-стон и крысиный визг смешались в один непередаваемый звук. Вокруг воцарилась гробовая тишина — сотни кошек и крыс затаили дыхание. А на площадке перед крыльцом насмерть дрались два предводителя.

В прыжке крыс целил коту в горло, но при столкновении кот успел отвернуться. Крыс добрался только до его уха и всей тяжестью повис на нем, пригибая голову кота к груди. Кот, лишенный возможности пустить в ход зубы, пустил в ход лапы. Но поскольку крыс висел на нем сбоку, то лапы он мог задействовать только две. Вонзив в крыса когти, кот отчаянно рвал его от себя. Но крыс, мертвой хваткой вцепившись в ухо, не отпускал, — стараясь оторвать крыса, кот сильнее прижимал собственную голову к груди и задыхался в шерсти. Испуская отчаянное придушенное «мяу», он рвал бока крыса когтями, содрогаясь от яростного, полного боли визга прямо в ухо. Схватка длилась недолго. Уже почти готовый от удушья отпустить крыса и позорно бежать, кот последним усилием запустил когти как можно глубже и рванул. Кровь ударила из крыса фонтаном, его хватка сразу ослабела. Кот вздернул голову, хватанул воздуха и еще раз рванул. С визгом ужаса крыс отлетел в сторону, упал на бок и закружился в луже крови. Он ещё попытался встать на лапы, но кот, издав «мяу!», переходившее в рычание, как камень упал на него сверху. Сразу весь «Шанхай» превратился в поле боя. То там, то здесь коты и кошки схватывались с крысами. Ночь наполнилась ором и визгом. Битва шла с переменным успехом. Когда кошка оказывалась один на один с крысой, побеждала, как правило, кошка. Но дикие, точнее, одичавшие коты — индивидуалисты, и каждый дрался за себя. Там же, где крыс оказывалось несколько, они действовали сообща. Несколько крупных особей набрасывались на кошку с разных сторон, сбивали с ног и она исчезала под гибкими, стремительными телами. Иногда кошке удавалось вырваться, стряхнуть с себя противников, и она в слепом ужасе взлетала на что попало — столб или доску забора, дерево, стенку сарая или сруб колодца. Но так велико было ожесточение битвы, так силен дух вражды, царившей над «Шанхаем», что, едва отдышавшись и даже не зализав раны, спасшиеся кошки снова бросались в бой, и перевес был уже на их стороне. Редкая крыса, ослепленная злобой и мечущаяся в поисках врага, успевала принять оборонительную позу. Жизнью в подземельях приученная смотреть вперед и вниз, она не видела, как сверху камнем падала кошка, уже на лету выпуская когти. Сбитая с ног крыса переворачивалась на спину и не всегда даже успевала напоследок укусить лапу, терзающую ее открытый живот…

Вскоре стало ясно, что коты побеждают. Все чаще над «Шанхаем» гремел победный клич, отчаянный для человеческого уха вопль, от которого человек просыпается ночью и в холодном поту бросается смотреть, что случилось с его ребенком.

Это был разгром, крысы пустились в бегство. За ними гнались по всему «Шанхаю», но они стремительно удирали, пролезая в такие щели, куда не могли проникнуть даже гибкие и тощие уличные коты. Прошло совсем немного времени и «Шанхай» был пуст и спокоен, как всегда.

Как ни странно, а, может быть, имений не странно, что это умиротворение совпало с концом сна, который начал сниться Трофимову еще с раннего вечера. Если правда, что сны снятся человеку порциями по 3–5 минут, значит, Трофимов успел посмотреть его не один десяток раз, — каждый раз с вариациями, но основа или, если хотите, фабула — повторялась. Все происходило на огромной холмистой равнине, поросшей ползучими кустами с толстыми кожистыми листьями. Он, Трофимов, стоял на холме, оглядывая окрестности и ждал. На все стороны, кроме одной, открывался бесконечно унылый до самого горизонта пейзаж — болота, толстые подушки серого, и сиреневого мха, проблески зловонной воды, ползучие кусты и холмы. С четвертой же стороны стеною тянулась невысокая гряда то ли бывших, то ли будущих гор — полуразваленные скалы, кривые ущелья, груды валунов. Оттуда за ним, Трофимов это чувствовал, наблюдали. Но ему не было дела до наблюдавших и вообще ни до чего не было дела. Он уже привык ждать, под беспрерывный монотонный вой ветра и тупое бурчание вырывающихся то там, то здесь гнилых болотных газов. Усыпленный однообразием, он вздрогнул, услышав отчаянный, полный ужаса вопль многих голосов. Обернувшись, Трофимов увидел, как со стороны скал, из-за валунов, словно муравьи от ноги человека, порскнули маленькие фигурки. Они бежали очень быстро и вырастали в размерах буквально на глазах.

Скоро Трофимов мог разглядеть их во всех подробностях. Это были люди, человек двадцать, одетые во что-то вроде змеиной кожи, большей частью накинутой на плечи и грубо, концами, завязанной под горлом. Издавая отчаянные вопли, они неслись, ловко перепрыгивая через лужи и бочаги, пока бежавший впереди наиболее крупный мужчина (или самец) не заметил стоявшего на холме Трофимова. Его вид поверг бегущего в не меньший ужас, чем то, что выгнало их из-за скал. Он что-то громко закричал и остановился так резко, что не устоял на ногах, упал или два раза перекувырнулся через голову. Остальные заметались. Два или три человека так же стремительно побежали назад, кто-то упал, прикрывая голову руками и стараясь вжаться в мох. И, перекрывая их крики, от скал долетел долгий отвратительно самодовольный рев, высокого, режущего ухо тона. Трофимов уже по этим звукам, от которых кровь застывала в жилах и сердце начинало пропускать такты, понял, кто сейчас появится из тени ущелья. И он появился: мрачный безмозглый убийца, несколько тонн прыгающей смерти — тираннозавр Рекс выскочил из-за груды валунов, выпрямился и замер, выглядывая добычу. С высоты трехэтажного дома его маленькие, безжизненные, словно с нарисованной яростью глаза, хорошо видели и бегущих и лежащих. Но требовалось время, чтобы крошечный мозг передал сигнал лапам. Не тем, крошечным, что омерзительно беспомощно болтались на груди, а нижним, колоннообразным птичьим трехпалым лапам. Трофимов поймал себя на мысли, что, отсюда с холма, тираннозавр напоминает воробья, только чудовищно огромного. Зверь снова издал скрежещущий рев и ринулся вперед. К счастью, между скалами и той равниной, по которой бежали люди, лежала широкая, топкая полоса воды. Бегущие, ловко прыгая, преодолели ее по кочкам, огромных лап зверя кочки не выдерживали. Почувствовав, что проваливается, тираннозавр заверещал так пронзительно, что у Трофимова заложило уши. Он надеялся, что хищник утонет, или хотя бы надолго завязнет. Однако это был крупный и опытный экземпляр, настоящий владыка здешних, мест. Используя как опору огромный толстый хвост, тираннозавр вырвался из трясины и бросился в обход. Он бежал боком к Трофимову, еще больше напоминая воробья или кенгуру.