Мемуары дипломата - Джордж Бьюкенен

Моя речь была в общем хорошо принята, хотя одна газета предостерегала меня, что я не могу говорить с представителями свободной России тем же языком, каким я говорил с "фаворитами царя".

Те из моих читателей, которые имели терпение проследить за моим рассказом о последовательных стадиях русской революции вплоть до нашего официального признания Временного Правительства, я думаю, оправдают меня от обвинений в том, что я принимал какое бы то ни было участие в ее осуществлении. Тем не менее многие все еще думают, что я был ее основной пружиной, что именно я дергал за веревку и пустил ее в ход. Даже после моего возвращения в Англию в начале 1918 года это обвинение неотступно меня преследовало, и мне никогда не удавалось сбросить его с себя. Некоторые из моих прежних русских друзей все еще смотрят на меня с подозрением, а некоторые из них даже повернулись ко мне спиной, как к косвенному виновнику несчастий, выпавших на долю их родины и их последнего императора.

Рассказы о моей революционной работе столь же многочисленны, как и смешны. Достаточно привести один из них в качестве типического образчика.

Однажды весной 1919 года я навестил Артура Давидсона, одного из моих старейших и самых дорогих друзей, кончину которого столь многие из нас оплакивают. Он как раз рассказывал мне, что некоторые экзальтированные личности склонны верить кое-каким из этих рассказов, когда в комнату вошел один из моих русских друзей из свиты императрицы Марии Федоровны. Обменявшись приветствиями, я спросил, не подозревает ли меня также и он в том, что я был революционером. "Но ведь трудно, - ответил он, - не верить этому после того, что читаешь в газетах". На мой вопрос, что же такое соблаговолили газеты написать обо мне, он сказал: "Я читал в одной газете, что когда предавались земле жертвы революции на Марсовом поле, то вы присутствовали на похоронах в сопровождении всей своей канцелярии и в полной парадной форме, причем произнесли речь, восхваляющую революцию, и в заключение выразили надежду, что Англия в недалеком будущем последует примеру России и отделается от своего короля". - "Это, - ответил я, действительно последний предел. Если вы, русские, верите подобного рода рассказам, то вы поверите всему. Неужели вы думаете, что если бы я произнес такую речь, то меня продолжали бы держать послом в Петрограде и что по возвращении в Лондон я удостоился бы самого милостивого приема со стороны своего государя?" Он не мог отрицать силы этого аргумента и снял с меня обвинение. Рассказы вроде приведенного не нуждаются в дальнейших комментариях, но я не могу обойти молчанием более серьезных и конкретных обвинений, возведенных на меня в статьях и заметках, появившихся в печати разных стран. Для моей цели достаточно будет привести в качестве образца одну из последних таких статей, которая благодаря мировой известности журнала, в котором она появилась, привлекла к себе особенно сильное внимание. В июне прошлого года журнал "Revue de Paris" поместил первую из ряда статей княгини Палей, вдовы великого князя Павла Александровича, под заглавием "Мои воспоминания о России". В ней она делает следующее заявление:

"Английское посольство по приказу Ллойд-Джорджа сделалось очагом пропаганды. Либералы, князь Львов, Милюков, Родзянко, Маклаков, Гучков и т. д., постоянно его посещали. Именно в английском посольстве было решено отказаться от легальных путей и вступить на путь революции. Надо сказать, что при этом сэр Джордж Бьюкенен, английский посол в Петрограде, действовал из чувства личной злобы. Император его не любил и становился все более холодным к нему, особенно с тех пор, как английский посол связался с его личными врагами. В последний раз, когда сэр Джордж просил аудиенции, император принял его стоя, не попросив сесть. Бьюкенен поклялся отомстить и так как он был очень тесно связан с одной великокняжеской четой, то у него одно время была мысль произвести дворцовый переворот. Но события превзошли его ожидания, и он вместе с лэди Джорджиной без малейшего стыда отвернулись от своих друзей, потерпевших крушение. В Петербурге в начале революции рассказывали, что Ллойд-Джордж, узнав о падении царизма в России, потирал руки, говоря: "Одна из английских целей войны достигнута".

Что княгиня Палей одарена живым воображением, - для меня не тайна, и я могу только благодарить ее за это образцовое произведение искусства. Пересматривая некоторые старые письма несколько месяцев тому назад, я пробежал одно из них, написанное лорду Карнокку в декабре 1914 года, когда он был помощником государственного секретаря по иностранным делам; письмо это касается военного положения русского фронта. В нем я говорил о пессимизме, господствующем в некоторых кругах, и приводил в качестве примера рассказ о том, что великий князь Николай Николаевич находится в столь подавленном состоянии, что большую часть времени проводит на коленях перед иконами, заявляя, что бог его оставил. Я прибавлял, что эта история есть чистый вымысел и что она рассказана мне Палеологом, который обедал с графиней Гогенфельзен (так называлась в то время княгиня Палей) в ее дворце в Царском, которая славилась повсюду как обильный источник сплетен. Поэтому я не был удивлен, что она до такой степени извратила мое поведение.

Так как я не имею намерения прикрываться вымышленными инструкциями начальства, то я хотел бы сразу же заявить, что принимаю на себя полную ответственность за отношение Англии к революции. Правительство его величества (английское) всегда действовало по моим советам. Излишне говорить, что я никогда не принимал участия ни в какой революционной пропаганде, и г. Ллойд-Джордж принимал слишком близко к сердцу наши национальные интересы для того, чтобы он мог уполномочить меня возбуждать революцию в России в разгар мировой войны. Совершенно верно, что я принимал в посольстве либеральных вождей, названных княгиней Палей, так как моею обязанностью, как посла, было поддерживать связь с вождями всех партий. Кроме того, я симпатизировал их целям и, как я уже упоминал, я советовался с Родзянко по вопросам об этих целях перед своей последней аудиенцией у императора. Они не хотели возбуждать революции в течение войны. Напротив, они выказывали столько терпения и сдержанности, что правительство смотрело на Думу, как на ничтожную величину, и полагало что оно может с нею совершенно не стесняться. Когда революция пришла, то Дума старалась овладеть ею, дав ей санкцию единственного легально-организованного органа в стране.

Большинство думских вождей были монархистами. Родзянко до самой последней минуты надеялся спасти императора, составив для его подписи манифест, дарующий конституцию, а Гучков и Милюков поддерживали притязания великого князя Михаила Александровича на престол.