Двое из будущего - Максим Валерьевич Казакевич

убытков и даже немного заработать. А имя Жириновский В. В. впервые заявило о себе массовой публике.

С момента покушения на мою персону прошло две недели. Швы с моей раны давно уже сняли, и я чувствовал себя превосходно. Каждое утро я разминался и тренировался в личном спортзале и лупцевал грушу. Марина Степановна все еще находилась у меня в гостях и совершала ежедневные променады по местным магазинам. Изредка я составлял ей компанию, провожал на извозчике до центра города и прогуливался с ней вдоль Невы туда-сюда, беззаботно болтая на разные темы. Бывало, приглашал ее в рестораны, театры, да в синематограф. Ей все нравилось, от всего она была в восторге. Оно и понятно, Москва хоть и большой город, но столица все же есть столица. Здесь всегда все самое новое и всегда самые последние соблазны. Девка, вырвавшись на свободу, отрывалась по полной — тратила папкины деньги с бешеной скоростью. Здесь же она купила себе последнюю модель граммофона и кучу пластинок. И среди кипы хрупких шеллаковых дисков был один с моей «Горочкой», что меня очень сильно позабавило. Исполнение песни у неизвестной певицы было уже очень далеким от оригинала и потому, сказав презрительное «фи», вечером того же дня под бутылочку крымского ароматного вина и басовитую американскую гитару, я исполнил для моей гостьи оригинальную версию песни. И Марина Степановна нашла мое исполнение куда лучшим, нежели версия на патефонной пластинке. А потом, под хорошее настроение, я сыграл ей еще несколько произведений что смог вспомнить, и она пришла в восторг от новых необычных песен. Ну а потом была еще одна бутылочка вина, снова песни, рассказы и… И все…, дальше песен хором под гитару у нас не пошло, Марина на раз пресекала все мои попытки сближения. И я, получив несколько раз мягкий, но категорический отказ, сдался, махнул на интим рукой. Не хочет, ну и не надо… На ней свет клином не сошелся.

Как-то летом по утру ко мне домой заявился Семен Истомин. Прогромыхал своей тростью по паркету до комнаты, где я занимался каратэ, да и грохнулся облегченно на крепкий стул. Следом за ним настороженно вошел Василий Орленок, который стал начальником охраны, а за Орленком вкатился Валентин, сверкая широкой улыбкой со свежевставленными золотыми зубами. Василий удивленно осмотрелся вокруг, подивился хитрым станкам с тяжелыми противовесами и восторженно заценил мой последний мощный маваши по массивной груше.

— Здравствуйте, Василий Иванович, — кивнул мне со стула Семен.

— Привет, Семен, привет Василий, Валентин — кивнул я в ответ, заканчивая тренировку и отходя от груши. Весь в поту, с голым торсом и в специально пошитых для занятия спортом трико. Наскоро утерев лицо и тело полотенцем, накинул на себя исподнюю рубаху, дабы не смущать своих парней свежим красным рубцом на пузе.

— Что-то случилось на производстве? — спросил я, когда с каждым поздоровался за руку.

— Да нет, — пожал плечами Семен. — Там все в порядке. Только Попов ожидает приезда фабричного инспектора.

Приезд фабричного инспектора не было чем-то необычным. Раз в несколько месяцев нас проверяли, приходил сердитый чиновник и обшаривал наш завод вдоль и поперек. Искал нарушения, надменно разговаривал с рабочими и с самим Поповым. А так как мы были почти образцовым предприятием даже на фоне такого гиганта и лидера на рынке труда как Путиловский завод, то по серьезному придраться к нам у инспектора не получалось. Он лишь ворчал по мелочи, и выговаривал нашему директору за то, что у нас слишком уж короткий рабочий день, который не соответствует законодательству. Попов всегда кивал ему, соглашаясь и не вступая в ненужную полемику, а затем приглашал недовольного инспектора отдохнуть и пропустить по стаканчику-другому крепкого чая. И там, в кабинете без лишних свидетелей подсовывал инспектору небольшую взятку, которую чиновник брал без малейшего зазрения совести. Тем и кормился фабричный инспектор, так что неожиданным его визит на наше предприятие назвать было нельзя.

— А чего тогда пришли? — спросил я их. Такие заходы ко мне в гости не были правилом, это случалось крайне редко и только в те моменты, когда что-то случалось действительно нечто неординарное. Обычно Попов сам решал возникающие проблемы, а если надо было, то вызванивал меня по телефону.

— Мы тут это…, Василий Иванович, — замялся Орленок, вопросительно взглянув на Истомина и на Валентина, — мы с мужиками решили вам подарок сделать.

Я удивленно всплеснул руками.

— Боже мой, зачем?!

— Мы тут посовещались все, — продолжил он, не обратив никакого внимания на мое возмущение, — и решили, что негоже вам более с голыми руками ходить. Мы знаем, что у вас есть уже револьвер, да и мы вас всегда охраняем и в обиду никому не дадим…, но все же. Мы долго думали, гадали, пока нам не подсказал Семен Семенович. И потому вот…, — и с этими словами он нырнул за створ комнатной двери, наклонился и подобрал прислоненное к стене нечто длинное и узкое. Потом разогнулся и перехватил второй рукой длинный предмет и, подняв высоко перед собой, словно в руках была редкая драгоценность, торжественно шагнул ко мне, протягивая подарок.

— Трость? — изумился я. У Орленка в руках действительно была длинная деревянная трость, очень похожая на ту, что была у Истомина. Трость из простого дерева, покрытого темным прозрачным лаком. Рукоять только была чуть другой, вместо массивного набалдашника красовалась узкая и плоская пятка из гравированного серебра, которая должна была хорошо ложиться в основание ладони.

— Это не просто трость, — восхищенно сказал начальник охранников. — Смотрите.

И, взявшись одной рукой за рукоять, а другой за саму трость, резко, со щелчком раздвинул ее, обнажив холодный блеск узкого лезвия. А потом торжественно, с восхищением вручил тайное оружие мне. Я осторожно взял трость и медленно вынул лезвие из ножен, с восторгом слушая шуршание освобождаемой стали. Поднял его вверх, ловя на стальном клинке солнечный зайчик. На клинке не было особой закалки, как на драгоценных японских мечах, не было бесполезного золотого блеска и сверкания камней. Это было обычное лезвие обычного оружия, но, тем не менее, оно было по-своему красиво и в нем ощущалась опасная сила. Эта была та сила, которая за одно мгновение могла выпить человеческую жизнь до самого дна. Лезвие не было длинным — не более полуметра и шириной в пару сантиметров. Такое оружие ни шпагой, ни саблей, ни даже бебутом назвать было нельзя — скорее это была длинная обоюдоострая игла или же узкий нож-переросток. Я ногтем потрогал режущую кромку — острая, зараза, можно легко остаться без пальца.