Возвращение Каина (Сердцевина) - Сергей Алексеев

— Зачем этот маскарад сейчас, Кирилл?

— Это не маскарад, — натянуто засмеялся он. — Я все-таки жених, надо показать товар лицом! Я тебе нравлюсь?

— Нет, — проронила она и поджала губы.

— Странно! Лейтенантом нравился, а капитаном не нравлюсь?

Он еще надеялся, что это игра в обиду, он все-таки ждал восторга и беззаботного веселья…

— Почему ты капитан? — холодно спросила Аннушка. — И что это за медаль?.. Что все это значит, Кирилл?

— Это значит, заслужил, — стараясь сохранить веселость, сказал он. — И не медаль, а боевой орден.

Он когда-то сам учил ее разбираться в воинских званиях…

— Где заслужил?

— На учениях!

— Чему же ты учился на этих учениях?

— Мячики кидать, — скрывая раздражение, произнес он. — Может, закончим вечер вопросов и ответов?

Аннушка встала, неловко зацепила ножку стола — зазвенели бутылки и чайные чашки.

— Нет, не закончим… Сюрприз приготовил? Звезда всходит наша?… Боже мой, думала ведь, думала. Когда услышала, что твоя дивизия вошла в Москву… Но ты меня сегодня утром обманул!

Ее голос зазвенел на последних словах и вдруг стал неприятен Кириллу.

— Аннушка, мы сейчас поссоримся.

— Поссоримся? — взвинтилась она. — Да этого мало — поссориться! Как ты посмел? Как ты решился стрелять в людей?!

— Я стрелял в фашистов! — выкрикнул Кирилл, чувствуя, что теряет контроль над собой и память, сдавленная спазмом, готова вывернуть из себя осклизлый ком мерзости — кусок изодранного в лохмотья мяса — все, что осталось от человека после разрыва кумулятивного снаряда… Он стиснул зубы и до боли напряг мышцы, удерживая в себе эту рвоту.

— Во что ты превратил себя, Кирилл? — Она вдруг стала срывать с него мундир. Ее руки неожиданно оказались жесткими и сильными, крепкие, будто стальная проволока, пальцы рвали лацканы, отлетела и укатилась пуговица…

Он справился с собой, оттолкнул Аннушку:

— Я сделал это ради тебя!

Она отлетела к креслу, удержалась, схватившись за высокую спинку, и замерла в страхе. Кирилл налил полную чашку виски, выпил, как воду, задышал тяжело:

— А теперь я — убийца?.. Если бы я знал!.. Я бы остался в соломе! Я бы дезертировал!.. Теперь поздно! Понимаешь, поздно!

Схватил бутылку, стал пить из горлышка и будто на минуту залил пожар. Вялыми руками расстегнул мундир, стянул его и бросил на пол.

— Смотри, сам снял… Ты думаешь, мне легко было? Нет, это не мячики в трибуну кидать… Я стрелял с твоим именем! Ну, суди меня!

Аннушка стерла что-то с лица и, съежившись, пошла в переднюю. Ее пальто висело на шпингалете стенного шкафа — высоко, не снять. Она оторвала вешалку, руки искали рукава…

— Никуда не пойдешь! — Кирилл выхватил пальто, швырнул в угол. — Теперь это твой дом. Хотела квартиру — получай! Ты же не могла жить в общежитиях!

Она не сломалась, но что-то с ней произошло: заблестели глаза, и нервные пальцы вдруг успокоились.

— Ну? Что ты от меня хочешь? — трезво спросила она и налила себе виски. — Ах да, у нас свадебный пир! И новоселье!

Выпила не поморщившись, ударила чашку об пол, распинала осколки по паркету.

— Чтобы счастье было в каждом уголке этого дома!

— Прекрати! — крикнул он.

— Что такое, Кирилл? — изумилась она. — На пирах нужно бить посуду!

— Ты сказала, я тебе дорог всякий, — глухо проговорил он. — Вот я такой! Убийца!.. Ну, станешь моей женой?

— Я от своих слов не отказываюсь! — заявила она и, вывалив из чашки соленые огурчики, налила виски. — Сейчас и стану. Только наркоз приму… А ты? Тебе налить? Пей, война кончилась, пируем! Мы же с тобой вместе стреляли. Я твоя боевая подруга… Снимай орден!

— Аннушка?! — Он потряс ее за плечи, чего-то испугавшись. — Что ты делаешь?

Она вырвалась, схватила мундир с пола и, уворачиваясь от рук Кирилла, заметалась по комнате, открутила орден.

— Отнять хочешь? Нет! Вместе заслужили! И обмывать будем вместе! — Она бросила орден в свою чашку и тут же отшатнулась. — Посмотри, сколько крови… Да ничего, обмоем! И засияет!

Аннушка пополоскала орден в своей чашке и ловко опустила его в чашку Кирилла, щедро, через край налила виски.

— Пей!

— Что с тобой, Аннушка? — чего-то страшился он, тараща побелевшие глаза. — Зачем ты это делаешь?..

— Пей, сказала! — властно произнесла она и подняла чашку. — Ордена положено обмывать, потому что они в крови. В своей и в чужой. Не станешь же ты носить кровавый орден! Вместе заслужили, вместе и отмывать. Пей!

Он послушно взял чашку, однако, потрясенный ее состоянием, не выпил. Аннушка же, разливая виски, тяжелыми, судорожными глотками выпила всю чашку, выронила ее и растерла капли по лицу.

— Сладко и солоно… Ну, я готова, — произнесла она, закатывая глаза. — Возьми меня. Сделай своей женой, я тебя достойна…

Она стремительным движением сорвала с себя платье, в несколько движений освободилась от белья — умела это делать…

— Что ты стоишь как истукан? — прикрикнула она. — Я тебе дала яблочко? Вкусил запретный плод? Так что же медлишь, Адам? Начнем творить новое человечество? Где спальня в нашей новой квартире?

Аннушка прошла мимо Кирилла, остановилась в дверях, обернувшись, указала на чашку:

— Ты почему не вкусил?.. Ах да, ты напился уже! Судя по лицу, ты даже перепил, — поманила пальчиком. — Ну, иди, иди со мной. И наркоз прихвати… Я должна исполнить свой супружеский долг!

Он сидел белый и неподвижный, неестественно согнувшись, как бегун на низком старте, и ждал только выстрела…

— Не бойся! — подбодрила Аннушка. — Мы еще не совершили грехопадения. Это потом нас сошлют на землю. А пока мы в райском саду. Видишь, как близко здесь небо!

Кирилл тупо смотрел в пол: перед глазами плыла координатная насечка орудийного прицела…

— Что такое? — возмутилась Аннушка. — Тебе мало, да? Хорошо! Отведай еще с Древа познаний!

Она поднесла чашку к его губам — Кирилл отвел руку, виски расплескались на колени.

— Ах, так! — Она насильно попыталась напоить его. — Пей! Я свою чашу выпила, пей!

Кирилл ударил по чашке. Вино брызнуло в разные стороны, окатило паркет…

Он явственно увидел перед собой кровь и осколки стекла, рубиновые от этой крови и светящиеся, как самоцветы…

Парламент расстреливали при большом стечении московского люда По набережной у гостиницы «Украина», на мосту и под мостом возле мэрии — всюду теснились болельщики, и строчки их хрупких голов напоминали рассыпанные орехи. Пока били холостыми, пока наводили страх на Белый дом и пока избавлялись от своего страха, который назывался психологическим барьером первого боя, народ возмущался. Одни посылали проклятья, другие требовали боевых снарядов и в драку ловили отстрелянные гильзы, вылетающие из башни.

И когда освоились руки с орудийной наводкой и глаз обвыкся с целью, Кирилл услышал жужжащий в наушниках голос:

— Триста пятнадцатый.. Кумулятивными… три снаряда… огонь.

А он вдруг забыл свой бортовой номер! Не привык к машине, к позывным, к голосу командира. Он открыл люк, чтобы выскочить и посмотреть на башне номер машины — не спрашивать же у прапорщика! — и в тот же миг увидел, как чей-то снаряд ударил в коммерческий киоск возле жилого дома В шлемофоне зажужжал крутой мат командира, болельщики под мостом у мэрии раскатились горохом, и толпа возле танков качнулась, попятилась к гостинице, замелькали землистые, вытянутые страхом лица. Чужой страх взвеселил его. Кирилл выскочил на броню и вспомнил, что бортовые номера закрасили, когда готовили машину.

— Триста пятнадцатый! Что запрыгал, мать-перемать!.. — Голос командира напоминал звук сверчка. — Кумулятивными, три снаряда… Огонь!

Кирилл понял, что приказ ему, но растерялся и снова зарядил орудие холостым, а надо было провернуть кассету на кумулятивные. Ствол выплюнул огонь и лишь встряхнул воздух.

— Ты чем стреляешь, так-перетак! — запел сверчок. — Снайпера собрались! Пол-Москвы разнесете, в душу вас!.. Кумулятивными!

Эта несуразица и заминка заставили его думать только о стрельбе и слушать лишь командирский голос…

А день был ясный, солнечный, и даже над рекой оптические свойства воздуха были такими, что не нужно было делать поправки прицела на преломление луча. Он же сделал, и первый боевой снаряд попал не в цель — тринадцатый этаж «стакана», а двумя этажами выше.

— Нормально, командир, — буркнул в шлемофоне голос прапорщика-водителя. — Убери поправку и жарь. Пусть пекутся…

Два следующих снаряда легли точно, командир откликнулся эхом:

— Молодец, триста пятнадцатый! Жди команды…

Кирилл откинул люк, высунулся. С пятнадцатого этажа повалил дым, болельщики утаскивали к гостинице стреляные гильзы, но омоновцы пытались отобрать их, махали дубинами; толпа же привыкала к обстановке, смелела и не хотела отдавать сувениров. Рядом от выстрела встряхнулся воздух — открыла огонь триста пятьдесят вторая машина: дивизионные «полканы» подготовили ее плохо — на баке не закрасили номер… Кирилл закурил, утер вспотевший лоб: если бы не люди вокруг, было бы полное ощущение работы на тренажере, только каком-то особенном, с запахами, ветром, настоящей водой за парапетом набережной. Из-за рева танковых дизелей не было слышно ружейной пальбы, лишь как в немом кино от стволов КПВТ на БТРах отлетал легкий, стремительный дымок. Они ползали перед парадным Белого дома, словно детские управляемые игрушки.