Стеклянная невеста - Ольга Орлова

Я уклончиво покачала головой:

— Не без того. Наташа сразу загорелась:

— Пошли к тебе, посидим покалякаем.

Я вынуждена была ее огорчить, сообщив, что еду на работу.

— Ты что, мать, в ночную? Вам-то, миллионерам, зачем работать? Да еще и в ночную?

— Я в одном шикарном ночном клубе русалку уже второй месяц изображаю.

— А-а! — протянула Наташа. — Если изображаешь, то да, оно конечно. Было бы перед кем. Ну, раз тебе надо бежать, то я зайду к Таньке. Она, надеюсь, у себя?

Мы чмокнули друг друга и разбежались.

Я вышла на воздух. Ветер, едва слышный за стенами, здесь, на воле, набирал силу. И моросить все не прекращало. Я подумала, что хорошо — зонтик захватила: хоть и мелкий дождь, но неприятный. Раскрыла зонт, но его тут же так рвануло, что едва удержала. Еще некоторое время стояла под колоннами, выворачивала спицы наружу. Потом решила, что ничего, добегу до стоянки, не растаю.

Не растаяла, но была рада, когда села в свой новенький «Опель». Поглядела в зеркало — вроде волосы не намокли. Хотя все равно в аквариуме мочить. Все же не хотелось прибыть в клуб, как мокрая курица. Хотелось выглядеть красивой, воздушной, неприступной. Я чувствовала, что депрессия моя проходит. Случившееся у Матвея теряло остроту и четкость, уходило, растворяясь в прошлом, как призрак, как тени призраков, как сон, который, проснувшись, сразу забываешь. Сон уходит. Очертания его бледнеют, еще остается острое ощущение кошмара, но сна уже нет, его не существует. А того, что перестало существовать, может быть, и на самом деле не было?

Мне повезло: стоило забраться в машину, как дождь загремел пуще, капли били в крышу, как в барабан, ветер запредельно выл, но от этого в салоне было еще уютнее. Я ехала сквозь сгущающиеся вечерние сумерки. Ртутно блестели зеленоватые фонари, разноцветные вывески двоились в лужах, а я с удовольствием думала о том, что скоро увижу Графа, и представляла его спокойное и твердое лицо, его красивые темные глаза, которые, как обычно, сразу нежно заблестят мне навстречу.

Возле клуба было много машин. Ребята из обслуги бегали под дождем, припарковывая все новых и новых прибывающих. Я поставила свой «Опель» на служебную стоянку и побежала к крыльцу. Швейцар Петр Иванович придержал мне дверь, хотел что-то сказать, но следом за мной лезла группа горячих кавказцев, один из которых сунул зеленую купюру в наружный карман расшитого золотом швейцарского мундира.

Пробираясь среди толпы, запрудившей вестибюль, я едва не столкнулась с Костей. Он взял меня за локоть своей огромной лапищей и, наклонив ко мне добродушное, топорно собранное лицо, сказал, улыбаясь:

— Молодец, Светка! Ты все краше и краше делаешься.

Я вопросительно смотрела на него, думая, что он хочет мне что-то сказать, а комплимент сделал так просто, вместо приветствия, чтобы только начать разговор. Но он лишь подмигнул и, расчищая мне дорогу, отодвинул в сторону какого-то франта в белой бабочке.

Я пошла в гримерную, сразу же забыв о Косте. Но что-то все-таки осталось. Сработала ли интуиция, или я уже заранее была готова на любую неожиданность — не знаю. Во мне росло какое-то беспокойство. Я смутно узнавала знакомые лица, здоровавшихся со мной людей — за два месяца я со многими познакомилась здесь, — останавливалась перекинуться с некоторыми парой слов, а сама думала: «Что? И кто? Где Граф?» А еще я постоянно ловила взгляды знакомых, взгляды, в которых было что-то, что я не могла прочесть. Какое-то отстраненное любопытство… или насмешка… или сочувствие?..

В гримерной густо пахло парфюмерией и, как в зоомагазине, где продают птиц и висят перенаселенные клетки, звенели со всех сторон голоса. Едва я вошла, все повернулись ко мне, сразу наступило молчание, и я, оглядывая всех по очереди, с тайным страхом, подготовленным предчувствием, ждала, когда кто-то сообщит мне…

Странное воспоминание… Даже теперь, когда все уже прошло, — даже теперь мне становится тревожно и нехорошо, когда оно всплывает в памяти. Я поняла, что за мое отсутствие что-то уже изменилось, и это изменение напрямую касалось меня. Я уже начинала догадываться, в чем тут дело, только не хотела признаваться себе, думать о том, что Граф…

Молчание длилось недолго, пару секунд, не больше. Это мне показалось, что оно длится вечность. Нет, сразу птичий гомон возобновился, а от своего стола отделилась и пошла мне навстречу Верочка. Лицо у нее тоже было странное: заговорщицкое и в то же время сочувствующее, тревожное. Верочка на ходу подхватила меня за руку, развернула, и мы вместе вышли в коридор.

— Что случилось? — спросила я. — Все перешептываются, переглядываются… В чем дело?

Верочка почем-то оглянулась, потом приблизила ко мне близорукие глаза:

— Я не видела, но знаешь, как у нас все тут быстро расходится… В общем, час назад Свиридовы привезли Матвея. Говорят, избитого. А еще будто бы Графа никогда не видели в таком гневе… Ну, ты понимаешь? Кто-то вас с Матвеем вчера видел вдвоем на мотоцикле. Он тебя к себе вез. Проследили, гады!..

Я уже не слушала. Меня будто бы кто-то хватил по голове, горячо и звучно. Все события прошлой ночи пронеслись передо мной, я словно бы видела их глазами Графа!.. Мне было стыдно, горько!.. И тут же гнев и возмущение: какая же мразь шпионила, докладывала?!. Я почему-то вспомнила Аркашку… Хотя нет, этот сам не унизится, этот пошлет кого-нибудь… Какая разница!..

Вдруг в голове моей все смешалось, отхлынуло. Я растерянно посмотрела на Верочку, сочувственно державшую меня за руку. Что же это я?.. У меня перед глазами возник Граф, с легкостью расправившийся с Пашей Маленьким и тремя его приятелями. Если он не сдержится, Матвея он вообще может убить!

Я бежала к кабинету Графа. Быстрее, быстрее! Матвея привезли час назад, за это время с ним могли сделать что угодно!.. Я ужаснулась. В то время, как я лелеяла собственные страдания, Матвея били, а сейчас могут вообще убить! Ужас! Я была в отчаянии!

Но странное дело: когда я бежала спасать Матвея, когда я горела возмущением и страхом, в глубине души я понимала, что больше всего боюсь за Графа. За Матвея, конечно, тоже, это правда. Но все же Граф, не Матвей, был сейчас средоточием моих мыслей. Я боялась, что, если он не сумеет сдержаться, если случайно убьет Матвея, он попадет в тюрьму, его посадят, и виновата в этом буду я. Это я бездумно поддалась неистовству темной страсти, и что же натворила?

Я мигом оказалась возле кабинета Графа, рванула дверь и влетела внутрь. Кабинет был пуст. Если не считать Аркадия. Я увидела его залысину, потом он поднял голову и взглянул на меня.

— А-а-а, Светик! — насмешливо сказал он. — Вовремя. И почему это мы так врываемся в кабинет директора? Может, мы хотим кого-то найти здесь? Графа? Или, может, еще кого?