Альбигойский крестовый поход - Джонатан Сампшен

Сицилии в XIII веке. Но тогда французы безжалостно колонизировали Англию и были изгнаны с Сицилии. Ни того, ни другого в Лангедоке не произошло. Бесспорно, что на Юге накануне крестового похода существовала самостоятельная цивилизация. Эта цивилизация уже находилась в упадке, но ее упадок не должен был быть необратимым, как не должно было быть неизбежным, то что плодородие XII века сменилось бесплодием XIV. Крестовый поход и его последствия уничтожили мелкое дворянство, которое покровительствовало трубадурам. Он переместил центр управления Югом в Париж. После него те талантливые люди, что еще оставались, пошли по дороге к богатству и влиянию, которая вела на юг в Каталонию и на север в Иль-де-Франс. Трубадур Пейре Карденаль зарабатывал на жизнь при дворе короля Хайме Арагонского. Гийом Фигейра, портной из Тулузы, который писал песни полные непреодолимой ненависти к церковникам крестового похода, закончил свою жизнь в северной Италии среди воров, проституток и мытарей. Искатели удачи отправились на север, как Гийом де Ногаре, юрист из Сен-Феликс-де-Караман, который стал самым влиятельным министром Филиппа Красивого, несмотря на подозрение в ереси, запятнавшее его родителей.

Альбигойский крестовый поход стал вехой в культурном объединении Франции. Но были и другие вехи, некоторые из них более глубокие и более жестокие по своим последствиям, чем насилие Симона де Монфора: появление печатного станка, удушающий застой, навязанный французским провинциям Версалем Людовика XIV, строительство железных дорог, унылое единообразие современного строительства и интенсивного сельского хозяйства. Это было медленное, без драматизма, преобразование, но его начало, тем не менее, важно тем, что прошло практически незамеченным современниками. Лангедок Альфонса де Пуатье все еще был совершенно не похож на Францию Людовика IX, но процесс ассимиляции уже начался. Цивилизация Франции становилась цивилизацией ее северных провинций, а ее региональные особенности — многими вариациями северной культуры.

Если средневековье еще не определилось, что оно подразумевает под государством, то оно, подобно энциклопедисту VII века Исидору Севильскому, знало, что нация определяется общим происхождением и общим языком. Юг справедливо считали себя нацией, поскольку язык ок не был региональным наречием. Он образовал собственную группу в знаменитой классификации языков Данте, сохранив более тесные связи с латынью, чем другие языки, включая кастильский и французский, словарный запас которых был частично германским. Те, кто говорил на языке ок, обычно не понимали французского, как, например, лейтенант королевского бальи в Альби, который в 1228 году упомянул о печати с надписью на "французском или каком-то другом иностранном языке"; или как Папа Иоанн XXII столетие спустя, который родился в Каоре, получил образование в Орлеане и правил в Авиньоне, но, тем не менее, не смог прочитать письмо, которое король написал ему на французском языке. Тем не менее, язык oк — это почти вымерший язык, исчезновение которого началось задолго до того, как французское правительство в XVI веке проявило нетерпимость к другим языкам и сохранило ее впоследствии. Лейтенант бальи, не умеющий читать по-французски, был при всем том чиновником французского короля. Брат Людовика IX Карл Анжуйский, как король Сицилии, настаивал на том, чтобы его итальянские чиновники использовали французский язык, но, как граф Прованса, он не возражал, что они говорили на языке ок и писали на латыни. Латынь оставалась на Юге языком администрации даже после того, как королевская канцелярия в Париже отказалась от нее в пользу французского. Но при всей языковой терпимости французских правителей средневековья, их язык естественным образом навязывал себя конкурирующим языкам, которым не хватало литераторов и многословных чиновников, чтобы придать им значимость и жизненную силу. Французский язык был языком влияния и богатства. Большинство населения, не стремившееся ни к тому, ни к другому, могло игнорировать его, но честолюбивые люди нет. Когда в 1303 году умер епископ Вивье Альдеберт, он выразил в своем завещании негодование своего консервативного поколения по поводу жеманства хорошо воспитанных молодых людей, которые говорили между собой на французском или овернском; его же наследники должны были говорить на "языке, на котором я говорил с рождения и мой отец до меня". Но его битва была уже проиграна. На другом конце Юга Гастон Феб, граф Фуа, успешно противостоял чиновникам французского короля, но пользовался их языком. Он писал молитвы и руководства по охоте на французском языке, и, по словам Фруассара, любил говорить "не по-гасконски, а по-французски". Снобизм был более весомым стимулом, чем политика.

Высокая готическая архитектура Иль-де-Франс проявилась на Юге в соборе Клермон-Феррана, строительство которого началось в 1248 году после того, как епископ вернулся домой под сильным впечатлением после своего посвящения в парижской Сент-Шапель. Его архитектор, Жан Дешам, продолжил дело строительством собора в Нарбоне, а его сын, возможно, отвечал за возведение собора в Родезе. Несомненно, французская церковная архитектура в любом случае завоевала бы Лангедок, как она завоевала остальную Европу без помощи крестоносных армий. Юг всегда ощущала влияние севера. Но ему почти нечего было предложить взамен кроме некоторых региональных особенностей, таких как предпочтение боковых капелл перед нефами и нелюбовь к летящим контрфорсам, напоминание о более древней романской традиции. Единственным по-настоящему оригинальным шедевром был укрепленный собор Альби, но он был слишком сильно обязан обстоятельствам своего создания, чтобы оказать влияние на север, где рутьеры не терроризировали соборные города, а инквизиторов не нужно было защищать от толп убийц. Скульптура южных церквей была либо вырезана в чисто северной идиоме, либо с бесплодной верностью следовала романским мотивам, которые в XI и XII веках были лучшим вкладом Юга в историю культуры Франции. В городских садах Тарба находится реконструированный клуатр с капителями XIV века, скопированными с церкви Сен-Севе-де-Рюстан. Их стиль на столетие старше Альбигойского крестового похода. Наряду с такими удручающими памятниками утраченной жизненной силы, редкие свидетельства свежей средиземноморской традиции очень малочисленны.

Слишком легко считать границы национальных государств предопределенными, а их политическую историю — неустанным маршем к их достижению. "Естественные" границы, которые Ришелье определил для Франции в XVII веке, санкционировали наступления французских армий и проявление того чувства исторической общности, которое свойственно французам. Тем не менее, в XII веке Центральный массив был политической и культурной границей более важной, чем Пиренеи. Правда, Лангедок юридически являлся фьефом французской короны, но в свое время так же было и с Испанской маркой, которую Барселонский дом превратил в мощную и независимую монархию. Пиренеи могли казаться грозным естественным барьером, но прибрежная дорога и Средиземное море были лучшими путями, чем те, что соединяли Тулузу с Парижем. По ним перемещались деньги, на которые каталонская династия купила оммаж Транкавелей в 1067 году, а архитекторы, построили в Таррагоне масштабную копию цистерцианского монастыря Фонфруда. Южная Франция принадлежала к тому же миру, что и Каталония, миру, который был далек от Франции Филиппа II Августа и Людовика IX. Большая ее часть уже находилась под властью Барселонского дома, и если социальная дезинтеграция должна была бросить оставшуюся часть в руки иностранной державы, то в конце XII века, должно быть, казалось