Игры рядом - Юлия Остапенко

В самом деле, отличный вопрос. Я понял наконец, чем меня так тревожил этот разговор. Я не знаю, зачем вы это сделали. Мне всегда было плевать, кто победит в этой войне. Я просто отводил душу по полной, Жнец вас забери. Только это мне и было надо. Гражданская война — всего лишь предлог. Партизаном быть неплохо, но, не будь войны, я, не исключено, просто подался бы в лесные разбойники. Из тех, о которых поют в старинных балладах. Только без всякого романтизированного благородства. Надирать задницу аристократам, и как можно чаще, — вот всё, чего я хотел, всё, что меня манило и пьянило, всё, ради чего я жил. Сейчас, когда я думал об этом, звучало это довольно-таки мерзко. И тем не менее это было смыслом моей жизни целых шесть лет.

Это то, зачем в это ввязался я, ну а они-то — зачем? Думать об этом мне не хотелось. Потому что это была политика, а я ненавидел политику. Всегда ненавидел. К счастью, Урсон по-прежнему не ждал от меня ответа.

— Испокон веков народное ополчение, оно же партизанское сопротивление, выступало на стороне одного из противников. Точечные удары, локально ослабляющие враждебную сторону, саботаж, шпионаж. Всё — по мелочам, но в итоге это может дать и почти всегда дает поддерживаемой стороне немалые преимущества. Потому что армию можно загнать в ловушку и разбить, а тысячи раскиданных по всей стране крошечных отрядиков так просто не выловишь. Проще пристрелить бешеного пса, чем вывести его блох. Но это-то не наш случай. Мы не на стороне Гийома и не на стороне его брата. Мы на стороне того, кто сейчас слабее.

— Нет! — впервые за весь его монолог не выдержал я. — Мы против того, кто сейчас сильнее.

— Это важно для тебя? — Урсон бросил на меня быстрый пристальный взгляд, заставив мгновенно пожалеть о моем порыве. — Ладно, пусть. Суть та же. Если бы мы определились со стороной, которую поддерживаем, война бы закончилась в несколько недель. Но чего бы мы тогда добились? Что один король, что другой. Кожура без яблока или яблоко без кожуры. Как ты верно заметил, с кожурой яблоко гораздо питательнее.

Мне хотелось попросить его замолчать, и я, возможно, так бы и сделал, если бы не Саймек, сидевший рядом со мной, слово конвоир. Будь он по другую сторону стола, я бы чувствовал себя гораздо увереннее. Урсон, похоже, это понимал.

— Партизанское движение ослабляет противника. Поскольку противники в нашем случае — оба, слабнет и тот и другой. При этом они не борются с нами так целенаправленно, как боролись бы, будь наша позиция определенной, потому что в трудные минуты для одной из сторон мы фактически спасаем положение, нападая на ее противника. Мы враги и тем, и другим, но одновременно и союзники. Поэтому мы всё еще существуем. И поэтому они слабнут, не замечая этого. Слабость другого заметить проще.

Он мог не продолжать. Мне вдруг стало так тошно, как не было очень-очень давно.

— А потом, — закончил я за Урсона, — когда они ослабнут вконец, вы просто остановитесь. И посмотрите, кто кого одолеет. Поскольку к тому времени обе армии будут истощены, это уже будет не важно. Победитель потеряет не меньше проигравшего. Тогда и… — у меня вдруг перехватило дыхание.

— Тогда мы и используем людей Рича, — сказал Урсон и очаровательно улыбнулся. Когда он улыбался, то выглядел лет на двадцать пять. — Всё верно.

Мне захотелось вернуться к снежникам, набрать полный рот эйдереллы и вступить в оживленный диспут со всеми фиолетовыми курицами округи. Только бы оказаться подальше отсюда…

— Скоро уже, да? Совсем скоро?

— Совсем скоро, — кивнул Урсон. — Я вот и спрашиваю: ты с нами?

С вами? Ребятки, да я никогда не был с вами. Вы тут, я вижу, замыслили революцию, но это дело ваше — оно и в давние времена меня не касалось. И даже те времена давно прошли. Всё, что меня когда бы то ни было волновало — моя собственная эрекция в тот момент, когда я пускал арбалетный болт в затылок напыщенного лорда из… по хрен из чьей армии. Главное — это был напыщенный лорд, муж, или брат, или, может быть, даже законный сын своей дражайшей матушки… Больше меня ничто не интересовало! А что вы мне предлагаете? Самому заделаться таким вот лордёнышем? Может, еще и рыцарство предложите? Да чтоб я сдох. Знаю я, чего всё это стоит. Поверьте, намного лучше вас. Я там был. Я всё это видел.

— Зачем я вам? — спросил я, даже не удивившись ярости, звеневшей в моем голосе. — Какого хрена, Кайл, зачем? Если то, что ты говоришь, правда, арбалетчики сопротивлению больше не нужны. Ему нужна организованная обученная армия. Я здесь ничем помочь не могу. Стало быть, и сливки снимать не мне. Но ты не бойся, никаких обид. Я уже… наигрался.

Саймек тихо хмыкнул. Урсон смотрел на меня сквозь сплетенные пальцы рук, прижатые к переносице, и меня мутило от его взгляда. Я встал.

— Могу я уйти?

— Сейчас? Хоть переночуй.

Мне не нравился его голос. Не нравился его взгляд, не нравилось то, что он мне рассказал: я не верил ему. Самое умное, что я мог сделать, — это убираться отсюда как можно скорее и дальше. Но было очевидно, что решения здесь принимаю не я.

— Спасибо. Я переночую и с рассветом уйду.

— Уедешь, — поправил Урсон, всё так же не отрывая от меня глаз. — Я дам тебе коня. И оружие. Ты ведь безоружен?

Меня начало трясти. Я вдруг почувствовал слабость в ногах. И понял, что, если бы Урсон смотрел на меня всё время разговора, я бы уже давно потерял над собой контроль. Я смог только выдавить очередную признательность и ретироваться за дверь. Меня всё еще трясло. И чем дальше, чем сильнее. Я сцепил руки в замок и стиснул их изо всех сил. За окнами уже было темно.

ГЛАВА 26

Пальцы дрожат от страха, от гнева. Пальцев только восемь: они трясутся так, словно их десять. Страха, гнева — на десять пальцев. И даже больше. В сером небе с криком носится птица. Крик бьется о закрытые ставни. Темно.

— Ты уверен?

— Уверен… Алоиз… Я уверен! Ты спрашиваешь, УВЕРЕН ли я!!

— Успокойся…

— Сам успокойся! Я предупреждал тебя! Говорил, что так и будет!

— Покажи мне. Отойди.

Пальцы — десять пальцев — легко касаются пергамента, бережно, нежно. Почти не касаются.

Тихое дыхание, ровное, спокойное, будто во сне… будто сон, который снится Демону.

— Мы все — только сон, снящийся Демону. Джейкоб, когда рисунок начал кровить?

Пальцы — восемь — дрожат, заламываются, выли бы, если бы умели.

— Почему ты спрашиваешь ЕГО?! Это я…

— Джевген… Я прошу… Джейкоб?

— Я увидел вчера ночью. Думал, почудилось…

— Почему ты сохранил этот рисунок?

— Я…

— Не бойся. Скажи: почему? Тебе нравится эта женщина? Ты находишь ее… привлекательной?