Извек - Святослав Аладырев

Может и остался бы с радостью, от добра добра не ищут, но свербили Алтына мысли о Киеве. Пора было трогаться в путь, тем паче, что начинал чувствовать, как ещё немного и вряд ли сможет уехать от внучки волхва. Решилась же кручинка проще, чем думалось. Однажды утром Микишка проснулся в решительном состоянии духа. Едва продрав глаза, бросился на конюшню. Торопливо взгромоздил на Шайтана седло и, сдёрнув со стены суму, принялся собирать вещи. Прихватив нож, отыскал кресало и кремень, а когда двинулся в сарай, в поисках фляги, увидел на дворе позёвывающего Огнева. Остановился, в ожидании сетований или привычных прибауток, но муж сестры только утвердительно качнул головой.

— Ну и добро! Баба может ждать, а мужик должон решать. Только, чего ж в второпях—то? Хозяйки, чай, сами в дорогу соберут. Ты же не суетись, пойдём, покусаем что—нибудь на завтрак, посидим на дорожку.

На пороге появились Калина с Дарьей. С первого взгляда поняли что к чему, без слов принялись за дело. Не увидев в глазах девчонки ни смятения, ни печали, Алтын с облегчением вздохнул и двинулся за Огневом. Тот накинул рубаху, неторопливо прошёл в горницу, снял с накрытого стола широкий рушник. Сели, молча принялись за еду. Насыщались медленно, чтобы еда укладывалась плотно и не подпрыгивала в брюхе на быстром конском ходу. К концу трапезы Огнев сыто потянулся и, как бы между прочим, заметил:

— Ты вот что, паря, втихую не уезжай, загляни к соседям попрощаться. Когда—то ещё свидитесь. А времена ноне сам ведаешь какие. Толи степь нагрянет, да не сдюжим, толи ты в чужих краях башку себе свернёшь… Гоже было бы уважить нашенских. А мы уж, после твоего отъезда, на погосте браги на четыре стороны плеснём, Велесу с Перуном слово замолвим, пусть приглядят.

— Быть по сему, дядько Огнев! — согласился Микишка и двинулся на двор. На крыльце столкнулся с Дарькой. Девчонка удивила безмятежным спокойствием. С улыбкой протянула начищенный до блеска шестопёр. На коже рукояти мелкой цепочкой чернели тайные знаки. Явно выжгла заранее, но не показывала, чтобы не напоминать о дороге. Алтын смущённо опустил глаза, будто бы рассматривая её работу.

— Благодарень тебе, светлая! — только и смог вымолвить он, но девчонка уже скрылась с глаз и больше, за всё время сборов, не показывалась.

Прощаясь с соседями, Микишка поначалу обеспокоился её пропажей, но вскоре решил, что так оно будет лучше. К чему душу бередить. Увидит слёзы — замучат думки, что зря уехал. Не заметит печали — самому станет кисло от её равнодушия. Утвердившись в этих мыслях, почти успокоился. Губы сами зашептали слова старой походной песни:

А я не успел попрощаться с тобою до слёз — Легко обернуться обратно…

Простить без молитв — гривой старца дорос

Без обряда…

К полудню обошёл всех соседей. Наконец, благословленный до невозможности и обвешанный напутствиями, как шелудивый пёс репьями, вывел Шайтана со двора. Пока обнимался с Калиной и Огнивом, глаза сами собой побежали по сторонам: вдруг да мелькнёт расшитый подол Дарьки. Ан нет, не случилось. Вскочив в седло, махнул рукой. На миг заметил в глазах родни странное выражение, но присмотреться не успел: Шайтан резво взял с места и, распугивая суетливых кур, помчался вдоль домов.

За городищем дорога плавно забирала вверх и ныряла в тень прозрачного березняка. Вихрем взлетев по склону, козлорогий внезапно убавил прыть, повёл головой и остановился. Микишка недоумённо ткнул каблуками в серые бока, но Шайтан стоял как вкопанный.

— Вот те раз… — удивился Алтын внезапному упрямству. — Эдак мы до Киева не доедем!

В кустах неподалёку что—то шевельнулось. Микишка прищурился, пытаясь разглядеть причину остановки, а когда рассмотрел, едва не выпал из седла: над кудрявой бузиной всплыло навершие посоха, под ним мелькнула медвежья безрукавка и на дорогу вышла настороженная Дарька. Одежду Калины сменили прежние полотняные штаны и рубаха со сложным волховским узорочьем. На ногах — крепкая обувка с толстым подбоем. Плечо нагружено дорожным мешком. Остановившись у кустов, взглянула в глаза Алтына. В очах за решимостью читалась опасение, что могут прогнать, однако голос был холоден и независим.

— Не возьмёт ли добрый путник с собой калику перехожего? Обузой не буду, харчами не стесню, авось пригожусь…

— Разума моя.[62] — выдохнул Микишка.

Сердце ополченца с грохотом заметалось от хребта к грудине. Спрыгнув на землю, привлёк Дарьку к себе, но заметив любопытный взгляд Шайтана, неохотно отстранился и так же церемонно ответил:

— Уважь, почтенный калика, раздели со мной путь. С другом любая дорога вдвое короче. А про харчи не рубись, чай, лягушки на Руси ещё не перевелись.

Какое—то мгновенье оба ещё суровили лица, но не удержали расползающихся щёк и захохотали. Отсмеявшись, Алтын подвязал мешок к седлу и подсадил Дарьку в седло. Она привычно пристроила посох по правую руку и подождав, когда Микишка усядется сзади, прильнула спиной к его груди. Шайтан, будто вспомнив о дороге, без понуканий двинулся дальше.

Седоки Молчали. Счастливо принимали глазами текущую навстречу дорогу. Подставляли лица тёплому ветерку, пропитанному запахами горьких трав.

Местами, путь пролегал в сырых низинках и, под копытами, слышался сочный хряст папоротника. Когда же дорога вновь вылетала на луга, Шайтан прибавлял ходу и нёсся по самое брюхо в цветах верояни.[63] Наконец, отведя душу в скачке, козлорогий решил передохнуть и двинулся шагом. Укачанный плавным ходом, Микишка жмурился как сытый кот. Неожиданно, в птичьи трели вплёлся новый голос. Алтын прислушался и затаил дыхание: Дарька негромко выводила зачин старой провожальной песни:

Улетай, первым проблеском солнца.Улетай, в гордый вызов орла.Брось в огонь шелест в грубых ладонях,Не вернуть окриком тебя…

ГЛАВА 22

…Мыслями Извек снова был у ночной реки, опять сидел у костра и любовался длинноволосой русалкой. Однако, грубый шлепок ветки по щеке мгновенно вернул его в реальность. Дорога, больше похожая на кабанью стёжку, приближалась к краю каменистого распадка. Земля была завалена рассыпающимися от времени глыбами в два человеческих роста. Там, где намёк на тропу пропадал вовсе, Ворон сам выбирал дорогу и выдерживал направление в густом кустарнике, руководствуясь одним чутьём. Крупные валуны стали встречаться всё реже, уступая место толи высокому чепыжнику, толи зарослям низкорослых деревьев. Скоро в траве начали попадаться камни не крупнее сундука, да и те едва выглядывали из буйной зелени. Ворон три раза ставил уши торчком, пока Сотник не услыхал, далеко впереди, тихое ржание. Через некоторое время ржание повторилось. Прислушавшись к звукам, доносимым встречным ветерком, дружинник прикинул расстояние. В сердце закрался холодок, выходило, что кони торчат на одном месте, в самой гуще зарослей. Извек придержал Ворона. Показалось странным, встретить коней на стёжках, нехоженых годами. В таких краях, без седоков, лошади не пасутся, да пастбища здесь не самые лучшие…