Нас время учило… - Лев Самсонович Разумовский

а потом собираемся отдельными кучками, кто-то закуривает, большинство пляшет на месте, зажав винтовки под мышками и похлопывая рукавицами. Барсуков с сержантами невдалеке тоже приплясывает на снегу.

– Кончай перекур! – возвещает Филиппов. – Первое отделение – становись!

Бегом в строй. С Филипповым шутки плохи. Любит порядок.

– Нале-во! Шагом марш! Бегом марш! Стой! Равняйсь! Смир-на! Ряды сдвой! Первая шеренга! Три шага вперед – шагом марш! Оружие положить! Оружие взять!

Лихо командует Филиппов. Знает свое дело, этим, наверное, и держится в запасном полку. И не замерзнешь с ним.

От домов отделяется какая-то темная фигурка и направляемся к нам. Женщина. Молодая, растрепанная, без пальто, темный платок накинут на плечи. Она бежит к нам, и большие валенки неуклюже проваливаются в снег. Что ей надо?

– Товарищ командир! Товарищ командир! – срывающимся голосом произносит она и вдруг плачет, закрывая глаза платком.

– Что такое? – подходит Барсуков.

– Карточки… Хлебные карточки…

Худенькая фигурка в больших валенках трясется на снегу.

– Ваш солдат заходил… Просил пить… и хлебные карточки… Двое детей… Муж убит на фронте… – Она прислоняется к Барсукову, головой на плечо, вся – комок горя и отчаяния.

– Взвоо-од! – взрывается Барсуков. – Становись!

Мы в строю.

– Который?

– Вот этот! – показывает женщина на Жижири.

Барсуков белеет от бешенства. Быстрыми шагами, почти бегом направляется к Жижири.

– Нэ брав я, нэ бачыв той карточки! – кричит Жижири. – Шо вона, сказылась?

– Молчать! Филиппов! Обыскать!

Филиппов засовывает руки в карманы шинели Жижири, потом снимает с него шинель и ищет в брюках и гимнастерке.

– Снять гимнастерку! – хрипит Барсуков. Красные пятна бегут по его лицу.

Жижири снимает гимнастерку, разматывает обмотки, снимает ботинки. Женщина, вся подавшись, вперед, напряженно следит за обыском.

– Нету, товарищ лейтенант! – говорит Филиппов.

– Я ж казав – нэ брав, – ворчит Жижири, – тильки поморозылы чоловика…

Женщина снова плачет. Барсуков стоит как каменный. На скулах играют желваки, лихорадочные пятна покрыли все лицо.

– Обыскать весь взвод! – хрипит он и рубит воздух рукой. – Всех по очереди! Раздеть до белья!

Сержанты бросаются выполнять приказ. Обыскивают Перлыка. Он стоит в одном белье и дрожит. Серое белье на белом снегу. Карточек нет. Молодчий сам сбрасывает одежду и выворачивает карманы – нет, Парамонов – нет, Лебедев – нет.

Следующая очередь моя. Я расстегиваю ремень, и вдруг Пелепец выбрасывает на снег смятые бумажки…

– Вин пэрэдав мэни… А шо, я ничого нэ знаю… – нудит он, когда Филиппов подскакивает к нему.

– Эти? – спрашивает Филиппов женщину.

– Они! – Она хватает, лихорадочно пересчитывает и, забыв поблагодарить, бежит к дому, судорожно сжимая карточки в посиневшем кулаке.

– Ну, сволочь! – Барсуков наотмашь бьет Жижири по лицу. Раз! Другой! Третий! Тот падает. Встает. На лице кровь.

– Построить взвод! – хрипит Барсуков.

Перед взводом, стоящим по стойке «смирно», с Жижири снимают пояс, и Барсуков собственноручно с бешенством срывает с него погоны. В сопровождении Канищева его отправляют в штаб батальона, а оттуда – на «губу» на семь суток.

Вернулся он с «губы» молчаливым, с синевой под глазами, бледным и притихшим. На вопросы не отвечал. Когда надевал шапку – морщился, на голове – засохшие струпья – память о «присяге».

Ночная тревога

– Четвертая рота! В ружье!

Я толкаю Замма в бок, мы скидываем наше одеяло и кубарем скатываемся с нар. Нога моя нащупывает деревянный приступок, вторая старается угодить между Лебедевым и Кузнецовым, которые уже поспешно мотают портянки.

– Быстрей! – мечется полуодетый Канищев. Мелькают руки с ботинками, взлетают рукава гимнастерок, звенят пряжки поясных ремней. Тускло светит казарменная лампочка.

Надеваем шинели, подпоясываемся, из коридора слышны шум и суматоха – смежные взводы уже выходят.

– Становись!

С грохотом становимся, достегивая последние крючки, одергивая складки.

– Выходи строиться!

Выбегаем в коридор. На часах половина третьего. Что такое? Почему строится вся рота? Может быть, опять ночные учения? Тогда почему без оружия? Наверное, дадут дополнительную команду. Раньше о ночных учениях предупреждали, сейчас я замечаю, что сержанты сами не понимают, в чем дело.

Филиппов вполголоса разговаривает с Канищевым, потом торопит нас, потом куда-то исчезает.

Заспанные, теряя в стылом коридоре дорогое пододеяльное тепло, стоим мы в смутной тревоге, ожидая дальнейших распоряжений.

Проходят томительные минуты. Сержанты куда-то исчезли, офицеров нет, и рота начинает гудеть, как растревоженный улей.

– Обратно по снегу гонять будут!

– Учения, чи шо?

– Нэ учения – маневры…

– А ты виткиля знаешь?

– Чув.

– Переводить будут. В Кулебаки.

– А может, в маршевую?

Оборачиваюсь. Ну конечно – это Жаров. Он бредит фронтом и сейчас первый произносит слова, которые взбудораживают всех.

– Сказали бы!

– Хрен тоби скажуть!

– Нет, это точно на фронт! – зудит Жаров. – Скоро наедимся.

– Там наисся… Девять грамм свинца…

– Кабы на фронт, то днем бы…

– Тихо! Борисов идет!

Сержанты влетают в строй.

Равняйсь! Смирно! Равнение на середину! – выпаливает Филиппов. – Товарищ старший лейтенант! Первый взвод…

– Отставить!

Я стою по стойке «смирно». Руки прижаты к бедрам, груди вперед, глаза «едят» начальство.

У начальства фуражка на затылке, диагоналевая гимнастерка выбилась из-под ремня, мутные глаза вылезли из орбит… Комроты с поднятой под козырек рукой идет вдоль строя, пошатываясь. За ним, метра за три, тоже с рукой под козырек, выбрасывая ноги как при церемониальном марше, следует старшина Ткаченко.

Я стою в первом ряду, и ноздри мои улавливают водочный дух. Дойдя до противоположной стены, Борисов поворачивается через левое плечо и, не удержавшись, врезается в строй третьего взвода. Его ловят, поддерживают и ставят на ноги. Кто-то из солдат поднимает и подает ему фуражку. Он механически надевает ее, медленно оглядывается на подавшего фуражку солдата и вдруг бешено и высоко орет:

– Как стоишь, сволочь? Смирр-наа! Как стоишь? И, внезапно повернувшись, поднимает руку к козырьку и снова шествует вдоль коридора, сопровождаемый старшиной.

Странная картина. Ночь. Тусклая лампочка освещает застывшую роту, перед которой ходят туда и обратно, нелепо козыряя, два вдребезги пьяных человека… Вот они опять повернули и опять идут тем же манером четвертый раз. Когда это кончится? Становится жутковато. Сейчас они могут сделать с нами все что угодно. Попробуй не подчинись!

– Рота! – вдруг рявкает Борисов и останавливается.

Пауза. Напряженно ждем.

– Рота! – продолжает он, еще больше выпучив бесцветные глаза. – Отставить!.. Старшина! Постройте… роту… для обыска…

– Рота, слушай мою команду, – гнусит Ткаченко и громко, утробно икает, – кто-то из вас слямзил у старшего лейтенанта деньги. Тридцать рублей. Если сейчас отдадите, пойдете спать… Если нет – до утра по стойке «смирно»…

– Смир-ноо! – вдруг выкрикивает Борисов, хотя мы и так стоим по стойке «смирно».

По роте гул. Прояснилось. Мне даже интересно – что дальше?

– Первый ряд! – командует старшина. – Три шага вперед, шагом марш!

Бум-бум-бум.

Теперь мы стоим у противоположной стены, и я оказываюсь носом к носу с Борисовым, Он смотрит мне в глаза тупо и неподвижно. Красное лицо его перекошено. Глаза белые – то ли от злости, то ли с перепоя. С минуту он смотрит на меня, потом переводит взгляд дальше.

Пронесло.

– Сержанты! Обыскать! – кричит старшина.

– Первое отделение! Пояса снять! Карманы вывернуть! – командует Филиппов.

По ряду шум и движение. Сержанты хлопают нас по карманам, по обмоткам (деньги можно спрятать в обмотку), я слышу, как Филиппов, не обыскав меня, буркает себе под нос: «Додумались, гады, поспать не дают, падлы…»

– Второй ряд! Два шага вперед, – поет старшина, – шагом-арш!

Бум-бум.

Начинается обыск второго и третьего рядов. Сержанты снуют между рядами, солдаты выворачивают