Чёрный беркут - Анатолий Чехов

Еще перед уходом в горы Яков сообщил ему, что взял у коменданта Карачуна письменное разрешение подрывать пни аммоналом и прихватил с собой красноармейский вещмешок, битком набитый взрывчаткой.

— Начнем, Савалан? — Яков кивнул подрывнику. — А вы, друзья, — сказал он Барату и Мамеду, — спрячьтесь пока вон в тот отщелок.

Под пень заложили взрывчатку. Яков поджег короткий шнур, вслед за Саваланом бросился в укрытие. Едва спрятались, раздался взрыв, сверху полетели камни, дождем ударили по звонким промерзшим скалам. Пень был сорван с места и теперь лежал, перевернутый вверх корнями, подняв к небу скрюченные лапы, желтея на снегу расщепленной древесиной.

— Ай, Ёшка, ай, молодец! Смотри, какой хитрый! Зачем Барат будет работать, пусть аммонал работает.

— Нам с тобой тоже работы хватит, — вылезая из отщелка, проговорил Мамед. — Давай-ка бери топор, пошли греться.

Но Савалан остановил их, молча привязал заряд аммонала к самому переплетению корней. Минуту спустя снова раздался взрыв, пень разлетелся на куски. Пока Барат и Мамед разделывали его на дрова, Яков с Саваланом подорвали еще четыре пня.

Часа через два все подорванные пни были разделаны, дрова сложены в кучу. Их оставалось только связать и отвезти на ишаках и верблюдах вьюками по горным тропам вниз, к тому месту, куда могла подойти машина.

Дровосеки вдоволь наработались, когда в конце отщелка показался караван из семи ишаков и трех верблюдов. На переднем ишаке важно восседал Рамазан, подрядившийся заготавливать дрова вместе с отцом.

— Ай, как много вы нарубили дров! — удивился он. — Наверное, вам кто-нибудь помогал.

Довольный Барат рассмеялся.

— Правильно говоришь, Рамазан. С таким помощником, — похлопал он рукой по мешку с аммоналом, — скоро на Асульме ни одного пня не останется.

С удовольствием окинул взглядом большую гору дров и Кайманов. Для него жизнь как будто начиналась сначала. Опять он в бригаде со своими друзьями. Только и разницы, что на дороге им приходилось камни ворочать, а здесь пни. А пней в горах столько, что на заготовке дров можно заработать даже больше, чем на строительстве дороги.

Но как ни убеждал он себя, что доволен своей жизнью и работой, тоска не проходила. Не хватало размаха, не хватало сотен людей, которые бы трудились рядом, как это было в поселке, не хватало наряда пограничников, с которым можно было бы уйти, как когда-то, на скресток троп.

До самого вечера работала бригада: Рамазан то с отцом, то с Мамедом отвозили вьюками вязанки смолистой арчи в долину. Яков с Саваланом продолжали подрывать пни.

Стало уже смеркаться, когда Яков, выбивавший ломом гнездо под очередным пнем, увидел как раз то, что ему сейчас очень хотелось видеть. По горной тропе вдоль склона отщелка поднимался пеший пограничный наряд.

Впереди старшина Амир Галиев. Вслед за ним, на предусмотренной уставом дистанции, — красноармеец Ложкин.

— Салям! — приветствовал членов бригады Галиев. — Кто у вас тут начальник? Вы, что ли, товарищ Кайманов?

— Все начальники, — здороваясь, ответил Яков. «Обязательно тебе надо знать, кто начальник!»

— Удивляюсь, как это вам разрешил комендант пни взрывать, — продолжал Галиев. — На заставе не поймешь: то ли гранату рвут, то ли пень летит.

— Распоряжения начальства не обсуждают, — зная характер старшины, сказал Яков.

О работе заготовителей Карачун подумал. Район им отвел строго определенный — пограничникам нетрудно было разобраться, что к чему.

— Ну так что, кончать нашу музыку или разрешите продолжать? — пряча усмешку, спросил Кайманов.

— Продолжайте, — важно ответил Галиев. Помолчав, добавил: — Начальник заставы Логунов сказал, никто не снимал тебя с бригады содействия. Сегодня ждем «гостей». Пойдешь со мной в наряд к дозорной тропе Кайманова, в район скрестка трех отщелков. Время заступления — двадцать два ноль-ноль.

«Значит, есть еще ко мне доверие, — подумал Яков. — Никакие Павловские не смогли его поколебать».

Не пропустил он мимо ушей и то, что новую тропу, проложенную на Асульму, старшина назвал его именем. «Тропа Кайманова», «Отщелок Якова», «Ёшкин пруд» — эти названия прочно вошли в быт Даугана.

— Ну что ж, Амир. Рабочий день у нас вроде кончен. Дом наш близко. Пойдем чайку попьем, обсохнем малость — да и в наряд.

«Домом» он назвал одну из старых пещер, в каких когда-то курды выжигали уголь из горного клена. Для того чтобы не ходить каждый день в морозы по обледенелым и заснеженным карнизам в поселок, лесорубы приспособили гавах под жилье. В дальнем конце закопченной пещеры устроили постели — там было много сена; у входа обложили камнями место для костра, дым от которого вытягивало, словно в трубу, в узкую щель, поднимавшуюся между скалами.

Барат и Мамед приготовили ужин, угостили пограничников, легли отдыхать. Вскоре заснули и Савалан с Рамазаном. Дневная усталость давала себя знать.

Яков, сидя у костра, исподволь наблюдал за Амиром Галиевым. Он любил этого невысокого, плотного старшину-сверхсрочника с монгольским лицом, быстрыми движениями, цепким умом.

Обычно сам возглавлявший «базовцев», Кайманов сейчас был согласен и на роль младшего: не в том суть, кто начальник, главное — в доверии. Он здоров, полон сил, глаза зоркие, руки крепко держат винтовку. Но одна мысль не давала ему покоя: «Только ли Логунов прислал к нему Амира Галиева? Не в сером ли доме получил указание Галиев проверить, что делает бывший председатель поссовета, что говорит, с кем встречается?» Ну что ж, пусть проверяет. Ему скрывать нечего.

...Стараясь не терять из виду шагавшего впереди старшину, Яков внимательно смотрел по сторонам, изучал снежный покров. Временами поднимал голову, смотрел вверх, чтобы сориентироваться по ярким, мерцавшим в морозном воздухе звездам, спустившимся, казалось, к самым горным вершинам. Снег чистый. На тропах никаких следов, только темнеют при свете звезд завьюженные буранами ребра скал, да какая-нибудь арча, застывшая в зимней спячке, протянет с откоса темную лапу, мазнет, словно невзначай, хвоей по лицу. И снова все тихо в колдовском морозном блеске, в мглистом сумраке зимней ночи.

Когда проверили весь отведенный для охраны участок, укрылись под навесом скалы в отщелке, стали ждать. Ближе к утру погода переменилась. Из-за камня, закрывавшего вход в укрытие, высунулся белый язык поземки, подхваченный порывом ветра, ударил в лицо снежными иглами.

Наверху засвистел, завыл буран. Горы со стоном отозвались ему. И вот уже пошел он гулять по склонам и распадкам, выдувая из ущелий тучи снега, заметая перевалы и тропы.

Подняв воротник куртки, Яков одновременно нахлобучил шапку, натянул на голову капюшон брезентового плаща. Галиев и лежавший поодаль Ложкин тоже подняли воротники шинелей, замотали подшлемники, застегнули под шеей буденовки. Разгоряченные вначале быстрой ходьбой, все трое сейчас отчаянно мерзли, не зная, куда деваться от пронизывающего ветра.

— Амир! — негромко позвал Яков.

— Что?

— Если бы ты был контрабандистом, что бы сейчас делал?

— Залез в какой гавах и, пока буран не кончится, не вылезал бы.

— Если контрабандисты сидят в гавахах, зачем тогда мы здесь сидим?

— Приказ! — жестко отчеканил Галиев. — Замерзнем, а не уйдем. Один пойдешь, застрелю.

«Однако у Амира насчет меня самые широкие полномочия», — подумал Кайманов.

— Дурак ты, Амир, — беззлобно сказал он. — Какой тебе дали приказ: замерзнуть или бандитов поймать?

Вопрос озадачил Галиева. Сразу он даже не нашелся, что ответить. Лишь немного помолчав, проговорил:

— Зачем ругаешься? Нам приказано сидеть здесь и ждать. Вот мы и сидим.

— А наставление знаешь?

— Знаю. Я все наставления знаю.

— Ну а что там сказано насчет главного принципа поведения пограничника?

— «Не ждать врага, а искать его», — наизусть процитировал Галиев.

— А мы сидим и ждем. Значит, нарушаем самый главный принцип.

Такой вывод поставил старшину в тупик: за всю свою службу Амир ни разу не нарушил наставления. Ясно, что сидеть здесь на самом ветру совершенно бессмысленно. Но что поделаешь? Он получил строгий приказ: сидеть, наблюдать и ждать.

— Ведите наблюдение, прекратите разговоры, — приказал Галиев.

— А что я, не веду? Только кто будет наблюдать, если все мы околеем тут?

Ветер все яростнее бросал в лица снег, свистел и выл на разные голоса. Ложкина и Галиева почти совсем занесло. Увидеть их можно было не дальше, как на расстоянии двух шагов. Плотной шапкой прикрывал снег и Кайманова.

— Ну так как насчет наставления? Ты мне не ответил, — снова заговорил он.

— Что ты пристал? — возмутился Галиев. — Сказано сидеть, значит, будем сидеть.

— А обморозимся и задачу не выполним, на это, значит, наплевать? Контрабандисты тоже не дураки, жить хотят. В такой буран ни одна собака на верхотуру не полезет. Я тут знаю один гавах. До рассвета можно спокойно переждать. Уляжется буран, проверим следы.