Когда нет прощения - Виктор Серж

едва не спросила: «А где змеи?» Враждебная земля, обрывистые скалы, агрессивные растения, подавляющая тишина, всепоглощающая ночь. Дон Гамелиндо ответил:

– Да, Ла Уэрта.

Казалось, он выжидал, изучая ее, прежде чем ночная тишина окончательно поглотит все.

– Уже поздно, вы не можете отправиться в Ла Уэрту. Надо переночевать в Сан-Бласе.

– Где?

– У меня.

Он загораживал дверь. Пахло плохо выделанной кожей. Розовая бархатистая рука дона Гамелиндо защищала полуночницу от смертоносного ветра. Они пересекли большой темный двор под низко висевшими звездами. «Заходите…» Дарья подчинилась словно пленница. Она вошла в небольшую беленую комнату, где стояла тюремная кровать, табурет, терракотовый графин, на стене висел образ Богородицы, перед которым хозяин оставил ночник. Дверь из неровных досок закрывалась лишь на крючок, цеплявшийся за гвоздь. От ночника исходило странное свечение.

– У меня совсем не опасно, – сказал дон Гамелиндо. – Спите спокойно. Да хранит вас Бог.

И уходя, добавил елейным тоном:

– Дон Бруно – мой друг. Я вас завтра провожу.

Его друг? Саша, пламенный идеалист – какая странная дружба! «Спасибо, – сказала Дарья. – Спокойной ночи.»

Ей ничего не предложили. Она сделала несколько глотков воды прямо из графина. Прошлась по двору. Холодно сверкал океан созвездий. Падающие звезды скользили меж звезд неподвижных. Млечный путь бледной змеей протянулся по небесному своду. Доносился слабый шум озера, кваканье жаб и над всем этим – прерывистый вой койотов. Жалоба в тишине. Неожиданно Дарья увидела перед собой смутную тень животного, заросшего шерстью и смирного. Крошечная светящаяся точка, словно звездочка обозначала глаз мула. Добрая встреча. Дарья погладила горячий затылок.

«Хорошо, хорошо, – думала она, – вот мы и спасены, вот мы и погибли окончательно…»

Тишина почти такая же, как в Казахстане; и небесный свод почти такой же, но Дарья не узнала ни одного знакомого созвездия.

«Все страницы жизни вырваны…» Полноправно царила ночь.

Выйдя рано утром во двор, Дарья увидела великолепный в своей простоте мир. По обвалившимся стенам струились фиолетовые каскады цветов бугенвиллий. Буйно щетинились грозные, ярко-зеленые опунции с нежно-красными шаровидными цветами. Высилась желтая колокольня в окружении высоких пышных деревьев, с их ветвей спадали лианы. Ясность утра создавала симфонию цвета, она остановилась все насыщеннее, почти невыносимой, но одновременно очень нежной. Огромная радость, не радость жизни, а другая, более изначальная радость существования вообще объединяла в сиянии небо и землю. Голые дети с круглыми животами поначалу пугались иностранки, которая причесывалась на пороге.

Дон Гамелиндо оказался совсем другим, чем предстал перед ней ночью. «Вы умеете ездить верхом?» «Ну да…» Теперь он казался еще ниже из-за коротких ног, поддерживающих непропорционально большой живот, перетянутый широким кушаком. На рукоятке его пистолета высовывал язык круглолицый ацтекский бог солнца. На мужчине была высокая белая коническая шляпа, надвинутая на глаза. Множество небольших шрамов искажало мелкие черты его розового лица. Он смеялся, обнажая неухоженные зубы; дружелюбие оживляло его всегда лицемерно настороженные глаза. Дарья поняла, что нравится ему, как в городе понравилась дону Сатурнино. «Gracias a Dios todopoderoso! Слава Богу Всемогущему!» – сказал он, благодаря Создателя за наступление этого утра.

Один или два раза в год американские туристки, приезжавшие на мощных машинах, заходили в его лавочку и спрашивали кока-колу, отказываясь пить из стаканов, вымытых в чистой воде из скважины, используя забавные бумажные стаканчики. Блондинки, высокомерные, как их ухоженные собачки, недоверчиво обнюхивавшие наших полукойотов, которые так остро чуют опасность! Тогда дон Гамелиндо поднимал цены в четыре раза, они фотографировали церковь, голых детей, вид на озеро… Их зады неприлично обтягивали слаксы, так что деревенские старики задавались вопросом, стоит ли пускать в церковь этих женщин, одетых мужчинами, и какой-нибудь мудрец после спора выносил решение (благоприятное, потому что речь шла о деньгах), заявив, что «если Дьявол заставил этих кобыл надеть штаны, он их поджарит на том свете». (Но им не показывали образ святого Якова-меченосца на коне, который не терпит неуважения и может наслать на красные штаны сухотку или оспу…) Как отличается от них эта женщина в сандалиях, короткой черной юбке, белой блузке, широкополой индейской шляпе с ее мускулистыми руками и прямой посадкой головы, еще молодая и уже постаревшая, с суровыми и спокойными чертами лица! Дон Гамелиндо сказал себе, что она, конечно, не верит в Бога (да простит Он ей!), что у нее немного денег и что она знала многих мужчин, но не испорчена: есть такие женщины, похожие на лошадей, которые в дороге покрываются потом и пеной, но выходят из озера чисто вымытыми, с благородными фигурами, так сверкающими на солнце, что можно гордиться ими, и самим собой.

Вьючные животные взбирались по узкой изумрудно-зеленой дороге. Она, казалось, терялась в лабиринте растений. Высокие, прямые кактусы стеной возвышались по сторонам, пронизанные светом и воздухом, ощетинившиеся во все стороны острыми колючками… Они служили живой изгородью. Каменистая земля была красноватого цвета. Впереди ждал не лабиринт, а сельская местность, то есть пустыня, окруженная вдали голыми вершинами, испещренными золотистыми трещинами. По краю дороги высились покосившиеся кресты. Дон Гамелиндо пояснил:

– Наши мертвые. Все молодые люди. Маленькая пулька – и ты покойник… Нужно, чтобы молодость прошла, verdad?

Могилы занимали мало места в сияющей ясности утра. Слева точно ртуть блестело озеро.

«Разве в вашей стране не так, сеньорита?» – спросил дон Гамелиндо, который, несмотря на тучность, ловко держался в седле и едва помнил свою молодость, когда прятался вечерами за этими камнями, чтобы свести семейные счеты с Менендесами… Он стрелял лучше них, только натощак, а они напивались, прежде чем отправиться на дело, утверждая, что алкоголь обостряет зрение… Это было ошибкой. «Да простит им Бог!» Могилы трех Менендесов, Фелипе, Бласа и Транкилино, давно исчезли, и сама память об этих вероломных схватках воскресными вечерами у остепенившегося победителя обезличилась, стала одной из многих мужских историй об убийствах… Сегодня люди стали трусами, написано слишком много законов, в газетах сообщают о каждой драке, потому что журналисты – сукины дети! – должны зарабатывать на кусок маисовой лепешки с зеленой фасолью… Дон Гамелиндо ехал верхом, бодрый, и не желающий стареть в стареющем мире… В какой-нибудь далекой стране, говорил он себе, ради такой женщины, как эта – только помоложе! – можно оставить на обочине дороги несколько черепов… Такие размышления заставили его любезно повернуться к спутнице.

– В моей стране, – ответила Дарья, – была война. И если бы в моей стране у обочины дорог ставили кресты в память обо всех убитых, они протянулись бы через целый континент, до горизонта, до полюса… Подумав об этом, Дарья улыбнулась, ибо радость от поездки по горам, на солнце пересиливала все, –