Счастливая звезда (Альтаир) - Владимир Немцов

— Значит, ждать? — спросил Женя, почему-то вздохнув.

— Нет! Добиваться права на близкое счастье. Завоевывать его.

Журавлихин не спрашивал о том, как это делается. Он знал настойчивых студентов, оканчивающих институт гораздо раньше положенного срока. Знал своих однокурсников, которые уже работали в заводских цехах. Они крепко стояли на ногах. Это были настоящие мужчины, не то что он, Женя. Ему еще надо стать таким — и как можно скорее. Мелькнула мысль о Наде. Слишком странный переход от «настоящих мужчин» и вдруг к Наде. Вот она, перед глазами, злая, насмешливая, Такой Женя видел ее в последний раз на экране телевизора… Нет, не надо думать о ней!

Глава 7

ОПЯТЬ ОН!

Афанасий Гаврилович торопился. Он еще должен встретиться с другом, который здесь работает.

— Возможно, и не увидимся до завтра. Впрочем, все зависит от «Альтаира». Где он сейчас, бродяга? Нет ли о нем сведений из Москвы?

Женя показал Афанасию Гавриловичу вопросник телецентра, присланный Надей, и письмо из комитета: Все это звенья одной цепи. Не только, как говорил профессор, перекидываются мостики между различными областями науки. Тысячи людей, будто бы далекие от настоящей науки, вроде придуманного Левой Вани Капелькина, связаны между собой единой целью, единым желанием — узнать как можно больше, а потом сделать что-то свое, новое.

Но для этого, по выражению Афанасия Гавриловича, «надо чаще ходить в гости, храбро переплывать каналы, если пока еще не построены мосты».

— Пусть не кажется вам непонятным язык биологов или химиков, — говорил он, прощаясь с ребятами. — Скоро научитесь понимать их. Заглядывайте в незнакомые книги. Я, например, твердо уверен, что ваши коллеги, приславшие вопросник, не раз переплывали каналы и там советовались с друзьями другой специальности. Иначе трудно объяснить столь огромную дальность телевидения.

Женя проводил Афанасия Гавриловича до спуска с горы и загрустил. «Горьковский комсомолец» в Куйбышеве будет рано утром. Удастся ли увидеть профессора? Кто знает, не придется ли сразу возвращаться в Москву? В душе возникало странное чувство какой-то своей неполноценности. Все, что он делал до сих пор, представлялось ему мелким, ничтожным. Наивные штучки с «Альтаиром», который и строился всего лишь затем, чтобы наблюдать за белками или птенцами, — разве это занятие? Пусть говорят, что любая наука, любой труд одинаково ценится в нашей стране. Но разве можно сравнить ученические опыты студента Журавлихина хотя бы с самыми простыми делами моториста, механика, агронома, любого специалиста? Они действительно работают, а ты пока еще прицеливаешься.

Столь суровая оценка своей пока еще скромной жизненной роли вызывалась у него своеобразным внутренним протестом. Он не хотел чувствовать себя как на вокзале и терпеливо ждать у кассы, когда выдадут тебе билет в жизнь. Билетом он считал диплом. Пробьет два звонка, раздастся свисток, тронется поезд — и лишь с этой минутой ты отправляешься в самостоятельный жизненный путь.

Журавлихин как-то высказал подобную мысль на комсомольском собрании в докладе об активизации работы научного общества. Друзья не согласились. Учиться не легко, это не маленький труд, особенно сейчас, когда так много требуют. «Попробуй схвати двойку, — уныло говорил один из выступавших, будешь бледным». Ведь двойка — брак, за это взыскивается, как и на любом производстве. Стипендии лишишься. Значит, и ни о каком ожидании на вокзале говорить не приходится. Студенты не ждут, а работают.

В заключительном слове Женя горячо возражал своим оппонентам, доказывая, что труд студента, который накапливает знания, ни в коем случае нельзя сравнивать с трудом созидателя.

«Студент — пока еще аккумулятор чужой умственной энергии, — говорил Женя, пользуясь привычными всем техническими терминами. — Может быть, этот пример кому-нибудь и покажется обидным, но я скажу, что не всякий хорошо сохраняет эту энергию, а человек не аккумулятор и обязан её не только сохранять, но и творчески умножать. Есть среди нас ребята, у которых энергия разряжается на себя. Бывают ведь испорченные аккумуляторы, с так называемым «повышенным саморазрядом». Пять лет заряжают, а потом, когда до дела дойдет, глядишь, и нет ничего. Человека готовили, чтобы он шел впереди, освещая путь другим, а света не оказалось, волосок еле тлеет. Типичный саморазряд! Всё на себя!

Касаясь другого сравнения, с вокзальным ожиданием, — на собрании оно вызвало самые ожесточенные споры, — Журавлихин согласился, что до отправления в самостоятельный путь студент, конечно, занят, он не ждет, а подготавливает и упаковывает багаж, без которого ему нечего делать на новом месте. Вывод, ради которого пришлось немножко поцарапать самолюбие ребят, напрашивался сам собой: в наши дни нельзя быть только аккумулятором, надо уже сейчас отдавать накопленную энергию. Одним из путей к этому Женя считал творческую работу в студенческом научном обществе.

Так чем же он недоволен? Женя не только учится, много работает в комитете комсомола, занимается шефскими делами, считается способным исследователем в научном обществе. Не говоря уже об «Альтаире», Журавлихин и его друзья сделали немало полезных приборов, вроде искателя повреждений в подземных кабелях или радиоаппарата для определения качества обработки деталей. Вот уже два года, как этими приборами пользуются: первым — на радиоузле подшефного колхоза, а вторым — в экспериментальных мастерских института.

Но Жене этого мало. Как хочется сделать побольше, пока ты молод!

Кто-то дернул его за рукав, Женя оглянулся. Это Лева напоминает — пора! Словно впервые смотрел Женя на антенну, чем-то похожую на гимнастическую лестницу, сделанную из тонких металлических трубок. Митяй и Лева собрали антенну наибольшей направленности. Все было готово к приему.

Неужели они так и не увидятся с Набатниковым? При самом первом знакомстве, когда Женя рассказал ему об «Альтаире», профессору захотелось испытать его в каких-то особых условиях. Таков уж характер Афанасия Гавриловича. Далеко глядит он вперед — видит будущее каждой вещи, пока еще неуклюжей, шершавой, в окалине и песке. Глазам его, зорким и внимательным, видна она законченной, отшлифованной. Он оценит все ее достоинства, найдет и трещинки, которые умеет распознать как никто.

Щелкнул выключатель. Митяй это сделал небрежно, на лице маска абсолютного равнодушия. Журавлихин и Лева сидели бледные; вытянув шеи, смотрели на слабо освещенный экран.

И вот, когда уже не оставалось никакой надежды на передачу — по Жениным часам прошло две минуты лишних, — экран ярко вспыхнул, будто лампа дневного света. Послышались приглушенные голоса, нетерпеливые гудки, грохот лебедки и тонкий, пронзительный свисток.