Феодальное общество - Марк Блок

2. Серваж во Франции

Во Франции и в Бургундии на протяжении начального этапа феодализма шли определенные, сходные между собой процессы, в результате которых в корне изменилась старая общественная номенклатура. Процессы эти были следующими: во-первых, к этому времени забылись письменные законы. Во-вторых, часть описей франкского периода погибла, а другая не годилась как источник для сведений в силу того, что изменился не только юридический словарь, но — что гораздо существеннее, — поземельные планы многих участков. В-третьих, как сеньоры, так и судьи были настолько невежественны, что не в силах были загромождать свою память воспоминаниями о былой юридической системе. И все-таки в новой социальной классификации, которая так или иначе сложилась, центральная роль стала принадлежать противопоставлению, привычному коллективному сознанию еще с древнейших времен: противопоставлению свободы и рабства. Другое дело, что смысл этих двух понятий изменился коренным образом.

Стоит ли удивляться, что былой смысл этого противопоставления перестал быть понятным людям другого времени? Как могло быть иначе, если во Франции рабов в прямом значении этого слова уже почти что не было. А в скором времени они исчезли вовсе. Дело в том, что образ жизни рабов-держателей не имел ничего общего с рабством как таковым. Что же касается того небольшого количества рабов, которые до поры до времени жили при доме и кормились хлебом своего господина, то смерть и отпуск их на волю приводили к тому, что подобного рода слуги просто исчезали, так как неоткуда было их больше взять. Религиозное чувство запрещало превращать взятых во время войны пленников-христиан в рабов и пользоваться их услугами. Правда, продолжали существовать рынки рабов, и пополняли их налеты на страны язычников, но главные артерии работорговли не достигали центральной Европы, а вернее, только пересекали ее, поскольку купцы, очевидно, не надеясь на богатых покупателей, направляли свой товар в мусульманскую Испанию или на Восток.

Еще больше повлияло на изменения смысла понятий «раб» и «свободный» ослабление государства, лишив эти статусы конкретного различия: когда-то свободный был полноправным гражданином своей страны, раб существовал вне каких-либо социальных и общественных институтов. При этом люди по-прежнему представляли себе общество как сосуществование людей свободных и несвободных, сохранив для последних их латинское название servi, которое во французском звучало как «серв». Однако линия разделения этих двух групп незаметным образом переместилась.

Иметь покровителя-сеньора не казалось в те времена ущемлением свободы. Кто же его не имел? Но по понятиям того времени, свобода кончалась там, где не существовало возможности выбирать, поскольку хотя бы один раз в жизни человек мог совершить свой выбор. Другими словами, любая связь, переходящая по наследству, воспринималась как признак рабства. Неразрывная связь, на которую ребенок был обречен еще «в животе матери», и была самой главной тяготой традиционного рабства. Почти физическое ощущение этой несвободы содержится в выражении «слуга плотью и кровью», которое в народном языке появилось как синоним раба. Вассал, у которого оммаж не был наследственным, воспринимался — мы это уже знаем — как человек безусловно «свободный». Зато со временем стали помещать в категорию «рабского сообщества» не слишком многочисленную группу рабов-держателей с их потомками и гораздо более многочисленную группу тех зависимых, чьи предки сделали выбор и за себя, и за своих потомков: наследников вольноотпущенников и зависимых бедняков. Иной раз приравнивали к этой же категории еще и незаконнорожденных, чужеземцев и иногда евреев. Лишенные естественной поддержки семьи или соплеменников, все эти люди автоматически считались находящимися под опекой князя или главы того места, где они поселились; феодальное общество стало считать их сервами и в качестве таковых подчиняло сеньору, на землях которого они жили, или того, кто имел на этих землях право высшего суда. В эпоху Каролингов все большее число подопечных должно было платить поголовный побор, что не мешало им сохранять и получать статус свободного человека, поскольку хозяин раба забирал у него все, а свободный человек платил своему защитнику некую компенсацию. Но мало-помалу этот побор, воспринимаемый поначалу как почетный, стал вызывать презрение, а позже судьи стали считать его признаком рабства, хотя брали его с одних и тех же семейств и на том же самом основании. Новая социальная классификация отвела иное место тон связи, знаком которой был поголовный побор.

Семантический сдвиг, малозаметный, как и все семантические сдвиги, для современников, свидетельствовал о коренном изменении шкалы социальных ценностей. Замещение понятий начало проявляться с конца эпохи Каролингов, когда уже очень неточно стали употреблять термины, относящиеся к рабству, поскольку они утратили прежний смысл и не получили нового. Формирование точного смысла продолжалось довольно долго. Социальная терминология менялась не только в зависимости от провинций, но и от писцов, которых приглашали писать документы. Во многих провинциях потомки рабов, освобожденных с обязательствами, сохраняли до начала XII века особое название culverts, происходящее от латинского collibertus, то есть «отпущенный». Но со временем, несмотря на «отпущение» этих людей на волю, их считали лишенными «свободы» в новом понимании этого слова. При этом они составляли класс, стоящий над обыкновенными сервами. Зато вопреки фактическому слиянию по образу жизни и исполняемым обязанностям с отпущенниками, за другими семьями сохранялось название «подзащитные» или «признанные» (последнее определение было синонимом понятия «под покровительством»). Если человек вместе со своим потомством отдавал себя под покровительство сеньора и среди прочих обязательств обещал платить и поголовный побор, то в договоре могли либо недвусмысленно объявить его добровольно принявшим рабство, либо, как в старинной франкской формуле коммендации, включить статью о непременном сохранении свободы, или, напротив, составить договор так осторожно, что в нем не будет ни одной компрометирующей формулировки. В аббатстве святого Петра в Генте собраны подобные договоры за несколько веков, и любопытно, что в них увеличивается количество терминов, касающихся именно рабства.

Думаю, что число договоров по поводу добровольной передачи себя в руки сильного было значительно большим, чем мы имеем возможность сейчас изучить, хотя и то немногое, что у нас есть, впечатляет и волнует, но вместе с тем не эти люди были главным пополнением класса средневековых рабов. Без заключения подобных договоров, росчерками приказов, насилием и изменением юридической логики огромная масса сеньориальных крестьян, как бывших, так и пребывающих таковыми, медленно перетекла в рабское состояние, названное старым именем, но имеющим новое содержание. В деревне Тиэ в Паризии в начале IX века среди 146 семейств было только 11 рабов, 130 колонов, а 19 из находящихся под покровительством платили поголовный побор, в царствование Людовика Святого почти все население этой деревни стало считаться рабами.

До последних времен в средневековом обществе оставались люди, а точнее, целые сообщества, которые так и не получили своего места в социуме. Крестьяне Рони-су-Буа были или не были рабами церкви Святой Женевьевы? Жители Ланьи были или не были рабами этого аббатства? Подобные проблемы занимали и королей, и пап, начиная с царствования Людовика VII и кончая царствованием Филиппа III. Обязанные платить побор на наследство, поголовный побор и исполнять множество других обязательств, давно считающихся несовместимыми с состоянием «свободного» человека, горожане самых разных городов северных провинции в XIII веке не позволяли обращаться с собой как с рабами. Разного рода варианты не отменяли существования основной проблемы. С первой половины XII века «coulverts» исчезают в качестве отдельной социальной группы, и само это слово становится синонимом серва, единственной категории людей, находящихся в личной зависимости, связанных с хозяином самим фактом своего рождения и, следовательно, помеченных родимым пятном рабства.

Само собой разумеется, дело было совсем не в названиях и не в словах. Дело было в том, что определенного рода ущемления в правах, которые традиционно сопутствовали рабскому состоянию, были перенесены на «несвободных», по сути, совершенно новую социальную категорию, которая, однако, не ощущалась как новая. Ущемления были следующими: запрет вступать в монашеские ордена, отсутствие права свидетельствовать в суде против свободного человека (как привилегию такое право получали королевские сервы и сервы некоторых церквей), что безусловно характеризовало положение этих людей как униженных и презираемых. И, с другой стороны, для этих людей разрабатывались особые уложения, перечисляющие множество самых разных повинностей. Повинности, разнообразие которых зависело от специфики местных обычаев, имели вместе с тем и нечто общее, все они совпадали в главном, потому что у общества, в котором они сформировались, несмотря на бросающуюся в глаза дробность, был единый фундамент. Главным побором был поголовный. Затем большой выкуп за возможность заключить брак с представителем другого сословия, так как в принципе этим людям было запрещено вступать в брак со свободными и сервами, принадлежащими другому сеньору. И наконец, нечто вроде налога на наследство. В Пикардии и Фламандии побор на наследство носил регулярный характер: при каждых похоронах сеньор брал или небольшую сумму денег, или, что бывало гораздо чаще, забирал лучшее из движимого имущества, например, лучшую корову. В других местах сеньоры считались с тем, что собственность была общесемейной: если у покойного были сыновья (иногда братья), которые жили вместе с ним «вокруг одного очага», то сеньор не получал ничего. Если же подобного не было, то все имущество отходило сеньору.