Как далеко до завтрашнего дня… Свободные размышления 1917–1993. Вехи-2000. Заметки о русской интеллигенции кануна нового века - Никита Николаевич Моисеев

личных взаимоотношений. Это было незадолго до трагедии, и я рассказал Володе об этом разговоре, называя все своими именами. Но, видимо, было уже поздно. Вскоре после исчезновения Александрова Е. П. Велихов спросил меня о том, как продолжаются наши контакты с Ливермором. Я сказал: «Все кончено». – «Надо продолжать и восстанавливать утерянные связи; не сошелся же свет клином на Александрове». А он как раз и сошелся. Контакты были очень персонифицированными. И они оказались раз и навсегда разрушенными. Тем не менее, я не хочу обвинять ЦРУ, поскольку нетрудно придумать ситуации, в которых Александров мог стать лишней фигурой, мешавшей и нашей разведке. Одним словом, убрали Володю совершенно профессионально, причем в центре города. Кто кроме спецслужб мог это сделать? И кому он еще мог быть нужным?

После происшедшей трагедии лаборатория Александрова стала распадаться. Правда, мы еще сумели сделать несколько хороших дел. Была международная конференция в Хельсинки, где мы с A. M. Тарко довольно удачно выступили, были и некоторые расчеты, которые получили международный резонанс. Особенно удачным оказался расчет, проделанный с помощью модифицированной системы, проведенный В. П. Пархоменко и А. А. Мочаловым. В начале пятидесятых годов американские генералы всерьез продумывали целесообразность превентивного ядерного удара по городам Союза. Предполагалось сбросить на пятьсот или семьсот городов (было несколько сценариев) ядерные бомбы того типа, которые были сброшены на Хиросиму. Судьба наших городов была более или мене очевидна. Но было интересно понять общепланетарные последствия. Эффекта настоящей «ядерной зимы» в таких ситуациях не возникнет, хотя, конечно, определенные климатические сдвиги произошли бы. Самое интересное заключалось в другом. Когда было посчитано распределение радиоактивных осадков (йода и стронция), оказалось, что на территорию США, то есть страны-агрессора, выпало бы не менее двадцати чернобыльских доз этих радиоактивных материалов.

Несмотря на отдельные успехи, работа в области глобальных проблем стала замирать, да и финансирование стало совсем иным. А тут еще сильно осложнились мои отношения с Дородницыным, и я понял, что мне необходимо расстаться с институтом, в котором я проработал больше тридцати лет. Постановление о статусе советников, позволявшее членам академии при уходе в отставку сохранять свою заработную плату, решало тогда все проблемы финансового плана: я мог, сидя дома и не думая о заработке, заниматься теми научными вопросами, которые меня интересовали.

Я понимал, что вступаю в новый период жизни, организация которой будет совершенно не похожа ни на что предыдущее. И, честно говоря, я его побаивался, побаивался изменения своего служебного и общественного статуса. Во всяком случае, не без волнения я передал Президенту Академии Г. И. Марчуку мое заявление об отставке. Я очень благодарен жене, которая меня поддержала в трудном решении. Теперь я понимаю, что это был единственный выход из того тупика, в котором я очутился в восемьдесят пятом году.

Мне шел шестьдесят восьмой год, но я себя чувствовал вполне работоспособным. Более того, у меня была целая программа, основные контуры которой я наметил еще в начале семидесятых годов. Но в нее приходилось вносить принципиальные изменения, поскольку она была рассчитана на целый коллектив, на проведение множества компьютерных экспериментов, а теперь я лишался и коллектива, и самой возможности использовать большую вычислительную машину. Рассчитывать я мог только на себя.

В отставке

Переход на положение «надомника» оказался более безболезненным, чем я ожидал. По существу, я был к нему почти подготовлен. Последние годы я жил все время некой двойной жизнью. С одной стороны, был большой коллектив, которым я занимался, получая от этого немалое удовлетворение. Тем более что его научные дела шли совсем не плохо. Но была и своя интимно-научная жизнь. Именно интимная, о которой мало кто знал. Она имела свою собственную логику и свои собственные ценности.

Развивалась эта внутренняя жизнь по каким-то своим законам, имела действительно собственную логику, которую я мог контролировать в очень малой степени. На ее развитие могли оказывать влияние самые неожиданные обстоятельства. Но лишь те, которые оказывались в каком-то определенном канале, и его я не умел предсказать заранее. Возникал какой-то особый духовный мир, своя ментальность, порой мало мне понятная. Вот несколько, казалось бы, не очень связанных фрагментов, которые привели к тому, что жизнь осталась напряженной и заполненной делом и после моего ухода в отставку. Не менее чем тогда, когда я активно работал в Вычислительном центре.

Не знаю почему, но еще в юности у меня сложились очень добрые отношения с моим бывшим университетским профессором А. Г. Курошем. Один летний отпуск пятьдесят восьмого года мы даже провели вместе в туристском лагере на Карпатах. Александр Геннадиевич был родом из Смоленска, знал корни моей семьи и всегда проявлял ко мне внимание, хотя мои интересы были очень далеки от его алгебры. Уже будучи профессором, я познакомился у него в кабинете с одним из его докторантов, будущим академиком В. М. Глушковым, который после успешной защиты докторской диссертации переехал в Киев и возглавил Институт кибернетики.

Мы с Глушковым сошлись во взглядах по многим вопросам, гуляли вместе, сначала по Нескучному саду, а затем по Голосеевскому лесу. Много говорили, обсуждали разные планы. Он познакомил меня со своими молодыми сотрудниками Михалевичем, Пшеничным, Ермольевым и многими другими. Почти у всех из этой киевской компании я потом, с легкой руки Виктора Михайловича, оппонировал их докторские диссертации. Глушков был очень умным и, я бы сказал, даже блестящим человеком. Мне с ним было интересно. Что касается математики, то наши взгляды были достаточно близки. Но в одном пункте мы с Глушковым расходились, причем расхождения носили глубоко принципиальный характер.

У Виктора Михайловича было ярко выраженное технократическое мышление. В одной из своих статей он даже написал о том, что как только в стране будет тысяча или десять тысяч электронных машин – число в этом утверждении роли не играет – все вопросы управления и порядка в стране могут быть решены. Далее он полагал важнейшей проблемой оптимизацию принимаемых решений в экономике и управлении производством. У него в институте возникла под руководством Михалевича довольно сильная группа специалистов по методам оптимизации. С этими людьми у меня сложились самые добрые отношения.

Я в те годы также много занимался методами отыскания оптимальных решений в задачах, которые возникали в технике. Мы проводили совместные семинары и летние школы. И это сотрудничество было взаимополезным. Но мне казалось совершенно неуместным отождествлять технику и экономику, в которой главной персоной был человек, где электронная машина, как бы она ни была важна и совершенна, играла все-таки только вспомогательную роль.

Я в то время об этом много думал, размышлял и об управлении экономикой и тоже порой был склонен к