КОНТИНЕНТАЛЬНЫЙ СОЮЗ - Алексей Рюриков

Эти декларации и депутаты, и "узкое руководство" встретили неоднозначно. С одной стороны, левые лозунги были не просто привычны, они были для большинства сидевших в зале непреложными постулатами, сопровождавшими их с юности или детства. Но в зале своем сидели не романтичные юноши и девушки с митингов, а вырвавшиеся наверх в жесткой аппаратной (а иной раз и боевой, представители армии и НКВД/НКГБ среди депутатов тоже имелись) расчетливые профессионалы. Полного одобрения Постышев не получил, и вряд ли на это рассчитывал. Но заставил задуматься многих - ведь идеи восстания пролетариата в тылу врага и централизации представлялись, как минимум, не менее обещающими, чем предлагаемое ждановцами заигрывание с народом.

Более того, если внутри СССР упор на великодержавную, фактически слегка исправленную дореволюционную политику был вполне воспринят, то уверенности в пригодности такой пропаганды вовне, не было даже у ее идеологов. Подходящие для Сербии, Чехословакии, Болгарии и Греции, нормально воспринимаемые во Франции и Италии, державные лозунги не совсем годились для Румынии и должны были встретить ярое неприятие в Польше, Венгрии и Турции, не говоря уже о Германии, и тем более - Англии. Другое дело, что интернационализм тоже больших перспектив в ближайшем будущем не обещал, провалившись и в Финляндии, где никакие угнетенные классы наступление РККА не поддержали, и до того на Западной Украине, где воссоединение шло как раз на славянофильской и национальной основе. При этом, хотя рассчитывать на серьезную поддержку иностранных коммунистов и сочувствующих в странах германского блока не приходилось, идеи социализма для этой аудитории выглядели явно заманчивее великодержавных, сторонников которых там не имелось вообще. Коммунистическая агитация, однако, могла оттолкнуть союзников и усилить опасения пока нейтральных стран.

Совмещать обе установки представлялось занятием непростым, и прекрасно уловивший эти колебания Постышев бил в самую уязвимую точку политики Жданова. Оппозиция, разумеется, не рассчитывала сейчас свалить генерального секретаря, или даже поколебать его положение. Нет, там готовили задел на будущее, пытаясь зарекомендовать себя среди лидеров среднего и высшего звена более дальновидными стратегами и политиками, и озвучивая открыто мысли, посещавшие в той или иной степени и многих сторонников Жданова, не только расшатывали единство ждановской группы но и позиционировали себя как нужных партии и стране "теоретиков", видя в этом дополнительные гарантии поддержки элиты, в случае если Жданов все же решится на репрессии. Была и третья причина - в случае войны профсоюзы и облисполкомы, на которых основывалась оппозиция, отодвигались от политики практически полностью. Но, зная о колебаниях по поводу выбора идеологической линии и среди ближайшего окружения Жданова, и у самого председателя СНК, оппозиционеры надеялись, что в случае признания их программы, в дальнейшем центристы, не имея уверенности в своих силах, пойдут на привлечение фракционеров к обсуждению политики страны.

В принципе, это было возможно, оппозиция выступала в роли "больших марксистов, чем генеральный секретарь". Жданов просто не мог заявить, что национальный фактор является более значимым, чем классовый, в рамках теории это было явной ересью, поскольку в марксизме преобладающее влияние классового над национальным является аксиомой. Да и наступление на империализм, пусть менее широкое чем лозунги Постышева, центристами одобрялось. Поэтому Жданов отвечал сдержано. Он заявил, что хотя национализм на текущий момент показался рабочим западных стран более привлекательной идеологией, нежели классовая солидарность, бороться с нацизмом можно только противопоставлением идей интернационализма. Признал, что закрепить окончательно социализм и гарантировать страну от интервенции, а значит и от реставрации силами лишь одной страны невозможно, необходима победа революции, по крайней мере, в нескольких странах, а потому развитие и поддержка революции за рубежом важны. Однако частично отыграл согласие с оппозицией, заявив, что цели распространение революции совершенно не противоречит национальной политике: "Страна должна срочно перейти на путь великодержавной политики, и оспаривать это есть подрыв обороноспособности СССР, единственного форпоста коммунизма в мире. Когда мы справимся с агрессором, мы должны в первую очередь, добиться мира в Европе, для наращивания мощи социалистической базы - СССР, для продвижения идей коммунизма во всем мире". После чего увел обсуждение в сторону от Европы, не желая дискутировать о союзниках из Средиземноморского блока: "когда мы сможем совладать с внутренним рынком, перед нами встанет вопрос о завоевании внешнего рынка. А этот вопрос встанет, в этом можете не сомневаться. Едва ли в будущем мы получим возможность рассчитывать на то, чтобы отобрать у капитала, более опытного, чем мы, у промышленности, более развитой, чем наша, внешние рынки на западе. Но что касается рынков на востоке, отношения с которым у нас нельзя считать плохими, причем эти отношения будут улучшаться, то здесь мы будем иметь более благоприятные условия. Несомненно, что текстильная продукция, предметы обороны, машины и пр. будут теми основными продуктами, которыми мы будем снабжать Восток, конкурируя с капиталистами". Препятствием служило наличие колониальных империй и особых сфер влияния западных государств, отсюда по мнению генерального секретаря, вытекала последовательная линия на поддержку национально-освободительных движений в странах Азии, которые представлялись наиболее логичными рынками для советского экспорта.

Постышевцы остановились - ставить под угрозу тактический союз с Парижем не собирался никто, а колониальные империи имелись не только у Британии. В итоге, оппозиция сочла заседание выигранным открытым выступлением, а широкое руководство получило повод задуматься о роли парламента - реальное обсуждение и показавшаяся отступлением речь Жданова, представлялись возрождением открытых дискуссий фракций, причем с возможностью достижения открытого компромисса. Это сулило интересные варианты в будущем, и действительно укрепило влияние и позиции группы Постышева.

В Токио выжидали. Японцев устраивала любая война с любым исходом, неблагоприятным развитием событий там считали только разрешение кризиса мирным путем. Отказавшись на ближайшее время от экспансии на севере и столкновения с СССР, и имея все ухудшающиеся отношения с США и Великобританией, японцы не разрывая отношений с великими державами, продолжали дожимать Китай, но в военных кругах рос интерес к Бирме и Индонезии, захват которых, увы, автоматически означал войну с Англией и США. Смыслом и целью такой войны, для Японии, могло быть "обеспечение империи условий для неограниченной самообороны", что включало контроль над всем регионом Южных морей, возможно, временно исключая Французский Индокитай. С другой стороны, в случае проигрыша французов в Европе, японцы готовы были подобрать Индокитай так же, как во время первой мировой Циндао. Но гораздо лучшим представлялось втягивание в европейский конфликт Англии, в таком случае в Азии должен был остаться только один соперник - США. Противник опасный, но все же единственный.

Конкретные действия диктовались обстановкой в мире, которая пока не выглядела определенной. Единственным проявлением активности стало дипломатическое подталкивание к "открытому и победоносному" разрешению кризиса военным путем Германии и СССР.

Соединенные Штаты Америки тоже не входили ни в одну из группировок держав, сложившихся к началу войны, в Вашингтоне вообще затруднялись с выбором предпочтений. Политические и экономические интересы с начала 20 века связывали США с Англией и Францией, но в элите США имелось немало сторонников сближения с Германией. В сложившейся европейской конфигурации, Вашингтон войны на континенте не желал. В Белом доме, возможно, согласились бы вновь занять место "арсенала демократии", как в первую мировую, тем более поставки оружия воюющим сторонам давали возможность перевооружить и свою армию. Проблема была в демократиях.

Место невоюющего арсенала англо-германской коалиции заняла Великобритания, и не собиралась уступать эту роль. Берлин и Лондон не отказывались от помощи США, но влияние этой помощи представлялось явно малозначительным, да и последствия победы этого блока никакой выгоды американцам не сулили. Гитлер в любом случае не намеревался предлагать американцам преференций в своей сфере влияния, а укрепление Британской империи ограничивало проникновение ее колонии и доминионы американского капитала. С учетом торговой и политической экспансии Рейха и в меньшей степени британцев в Южной Америке, перспективы выглядели не радужно.