Давай поговорим! - Михаил Михайлович Попов

просто в коридоре и требует, чтобы он ему показал удостоверение участника и все такое в этом же роде. До некоторой степени Равиля можно понять: они с женой, в общем, подчиненные Брюханова, но выносить все это от любого начальника никакой другой человек не стал бы. Причем у меня сложилось такое впечатление, что Равиль — мужик с развитым чувством собственного достоинства. Уж во всяком случае более достойный, чем его начальник. Так вот, он терпел, даже побои иногда. Не то чтобы побои, правда, просто пару раз Матвей Иваныч хватал его за грудки и об стену. Варвара бегала их разнимать. Ее он почему-то слушался. Но еще хуже, чем эти грудки, было то, что начальник оскорблял и жену Равиля. Собственно говоря, накануне этого случая он и на нее руку поднял. И опустил. Я слышал шум… Фира с детьми тут же куда-то уехала. Ну, к матери, наверное. К свекрови правильнее. Мне рассказала об этом тетка, она как раз в ночь уходила. Она человек не впечатлительный, работает во вневедомственной охране, привыкла точно оценивать обстановку. Я ей в этом смысле доверяю всецело.

Они продолжали записывать. Причем оба, словно не надеясь друг на друга. Негодяи! Им ведь наплевать на всю неповторимую прелесть этого дела. Я им интересен только тем, что облегчаю их работу.

Продолжая роль самодеятельного детектива, говорю им:

— Вот видите, я оказался прав. Все находившиеся в квартире этой ночью были в той или иной степени заинтересованы в причинении вреда Матвею Иванычу Брюханову. — Золотозубый посмотрел на меня исподлобья, и выражение лица у этого олигофрена было игривое, он продолжал считать, что находится на высоте положения, — и все они имели возможность в одиночку или все вместе свое желание удовлетворить.

Во время паузы, образовавшейся после моего сакраментально-напыщенного заявления, мне казалось, что я слышу, как булькают их мутноватые мысли. Меня в данный момент больше всего интересовал частный вопрос: кто первый из них поинтересуется у меня, включаю ли я и собственную особу в число подозреваемых. Вопрос этот можно было построить как иронический, а следователи никогда не упускают случая — почему-то я был в этом уверен — поиронизировать над свидетелем, берущим на себя слишком много. Им как воздух необходимо ощущение превосходства.

Я был уверен, что первым сориентируется золотозубый, он плебей, он должен быть посообразительней. Но заговорил его напарник, он указал на стоявшее в углу колесное кресло и спросил, как часто меня вывозят покататься.

«Серьезные ребята», — усмехнулся я про себя.

— Вывозят меня редко. У Варвары опущена почка, га к что каждая моя прогулка дается ей с трудом. А с точки зрения высшей справедливости я должен был вы, как и все, иметь физическую возможность убить по, потому что оснований для этого у меня ничуть не меньше, чем у любого другого жильца этой квартиры.

Современные сыщики не любят таких романтически-загадочных Намеков, но после всего я имел на такой намек право, я мог быть уверен, что они не пропустят его мимо ушей и не отнесут беспечно на счет расстроенного воображения инвалида и его наивного желания поинтересничать. Золотозубый, все больше становясь похожим на плебея, с мерзкой улыбочкой спросил:

— А может быть, вы и нам приоткроете эту причину: если уж всех подозревать, так уж всех.

И я им рассказал про то, как Матвей Иваныч приходил к нам в гости лет двадцать назад, мы тогда жили с моей теткой Варварой в этой же самой комнате, и я лежал на этой же самой кровати за гардеробом, поставленным так, чтобы мои детские глаза ни в коем случае не могли увидеть того, что происходило на кровати номер два. Считалось, что я сплю. Матвей Иваныч жил тогда со своим семейством в отдельной квартире, а к Варваре приходил отвести душу. Помнится, они даже о чем-то разговаривали, слава богу, я забыл эти разговоры, слишком гнусно ноет то место памяти, где они должны бы располагаться. То, что происходило там, за гардеробом, мне было не видно, но зато на самом виду висели его штаны, необъятные, лоснящиеся, коричневые. Только такие штаны могли скрыть те нечеловеческие, буйно волосатые богатства, которые приносил на отдых в теткину постель Матвей Иваныч. Меня тогда возмущало, как это Варвара не понимает всей его отвратности. Считалось, что я сплю, и они думали, что обязаны охранять мой детский сон, и от этого их мясистое совокупление, совершавшееся под ханжеским покровом бессловесного сопения, еще сильнее мучило мое воображение.

Мы никогда не заговаривали с Варварой на эту тему, даже через годы после того, как эти посещения прекратились.

Пинкертоны были слегка смущены откровенностью моего рассказа или сделали вид, что смущены, во всяком случае их шариковые ручки немного помедлили над бумагой, а потом занялись превращением рассказанного мною кошмара в стандартный протокольный текст.

Я давно уже заметил — если хочешь человека о чем-нибудь попросить, перед этим пооткровенничай с ним, открой ему маленькую и чуть-чуть стыдную тайну. Пока длилось смущение серых молодцов, я попросил их хотя бы в двух словах рассказать мне, что, собственно, произошло сегодня ночью в комнате Брюханова. A-а, вот оно что, убит с близкого расстояния? С очень близкого? То есть стреляли в упор? Следы пороха на одежде? А из чего можно заключить, что выстрелу предшествовала борьба? А, пистолет валяется там? Ага, пистолета, стало быть, нет. И никаких дополнительных улик, да? Вы не улыбайтесь, вы же должны понять, что я сейчас сам не свой. А как вы думаете, не может это как-нибудь… повториться? То есть не начнет ли кто-нибудь, как только вы поедете домой, одного за другим всех нас, так сказать, убирать? Вы считаете, что этого не случится? А почему вы так считаете? Нет, знаете, мне немного не по себе от мысли, что вы собираетесь уйти. Ведь можно же здесь хотя бы кого-нибудь оставить. Ну, может быть, вы на ночь кого-нибудь пришлете?

Тут я, кажется, немного переиграл. Золотозубый вдруг очень внимательно на меня посмотрел и сказал:

— Не надо волноваться, пистолета, судя по всему, в квартире нет, так что, мне кажется, ни вам, ни другим жильцам опасность не грозит. Если вспомните еще что-нибудь, дайте знать. — Во время произнесения этой могучей речи он стал осматривать нашу комнату — самое время!

Нет, кажется, ничего я не переиграл, на прощание они сочли нужным мне сказать, что я очень им помог, более того, что я человек необычный, можно даже сказать, незаурядный человек. Не всякий может, будучи прикован к