Мгновение — вечность - Артем Анфиногенов

Въедливость, с которой Павел приступил к раскрытому листу хорошо проработанной карты, открыла ему в полосе движения нечто новое, прежде от него ускользавшее. Районный центр с белой церковью, распланированный на местности в виде креста, имел двойника. Зеркально ему подобного, но без церкви. Как будто местные братья Карп и Исай, повздорив и разойдясь, возводили свои деревни, руководствуясь сложившимся до распри планом, и теперь один порядок домов, с церквушкой, уплывал под крыло, а другой, точная его копия, маячил впереди. И на этот дальний, в стороне от маршрута, держал курс, по нему счислял свой путь лидер. Накрывая церквушку, флагман был и точен в данный момент и в то же самое время начинал свое очередное, для строя, правда, пока неощутимое, микросмещение вбок.

Гранищев его отпрепарировал — и засек.

«Повело, повело», — приготовлялся он встретить обратный ход, водворение дикого мустанга на свою стезю.

Он держал флагмана на мушке, чтобы упредить введение поправки, всякий раз взрывное, с вызовом... «Взбрыкивает мустанг, дурит», — думал Павел, карауля. Перед вылетом в землянке оперативного он слышал в динамике наземной рации разговор командира флагмана и штурмана: «Будем садиться?» — «Нет!» Кто-то из гвардейцев заметил: «Старший лейтенант теперь с командующим якшается, не ниже, свой командир для него так, мелкая сошка...» — «Он на младшего, чуть что — грудью, — сказал другой. — С двумя «боевиками». — «А младшему Красную Звезду. Как будто не он водил, не он в разведке на брюхе ползал...» — «Мастера, а сладу между ними нет...»

Паны дерутся, у холопов чубы трещат.

Час десять, час пять минут до Ростова.

Скорость пляшет, точное время выхода на Ростов определить трудно. Примерно час десять, час пять минут.

Много.

Затяжелела рука. Павел чувствовал усталость. Выжидал, сторожко выжидал обратный разворот, коррекцию пути...

А лидер меж тем, тесня бортом Лену, забирал и забирал вправо, к линии фронта, к опасной стене воздушного коридора, направленного на Ростов.

«Капитан-дальневосточник первым туда не полезет, первым отвернется, — рассудил Павел. — Зачем искушать судьбу? Войны не знает, ребята без опыта... Капитан первым от лидера отколется, вывернет на Ростов».

С возрастающим нетерпением следил он за ними — за лидером, Леной и капитаном (или, что то же самое, за неразлучной парой: капитан — ведомый). Лена, должно быть, на своего инструктора не насмотрится, три года не виделись. Радиосвязи нет, объясняется с ним на пальцах, как глухонемая. С полетной картой, конечно, не работает. Была нужда! Такое соседство, столько мужиков вокруг, одну-то девицу до места назначения доставят! Как навигатор она, естественно, не в счет. Тревогу поднимет Горов. У Горова глаз наметан, всю страну пересек с востока на запад, шутка...

Строй, показалось Гранищеву, успокоился.

«Маленькие», как-то приноровившись к флагману, к его манере, втянулись в ритм, им навязанный...

Битым зеркалом сверкал внизу разлив.

«Сейчас!» — ждал Павел дальнего озерка: белесое посередине, в темной оправе берегов, озерко было заброшено на такое от маршрута расстояние, что слепой увидит, куда его занесло, глупый поймет, что надо делать, как выбираться...

Строй не шелохнулся.

Укатал флагман «маленьких», убаюкал.

Ни единого признака тревоги, несогласия, протеста. Капитан идет, как заколдованный.

«Ну, братцы!.. Я дальше с вами не ходок!» — сказал Павел, минутку за минуткой откладывая на карте ложный путь флагмана, держа в голове Дон, такой теперь от них далекий, линию фронта, подошедшую вплотную, — Лена к фронту ближе всех! — и курс на Ростов. Курс на Ростов он знал в каждый момент движения. Знать его, видеть, что «пешка» тянет черт-те куда, и покорно плестись за ней?!

Но тут она очнулась.

Пробуждение было медленным, стыдливым.

Будто на ощупь, с осторожностью, столь мустангу несвойственной, флагман накренился в сторону Ростова. В его движении было достоинство, можно сказать, элегантность и вместе вкрадчивость, извинительность. Дескать, все мы не без греха; у всех у нас рыльце в пушку, будем же снисходительны и братолюбивы... Признавая ошибку, он исправлял ее, и от одного этого Гранищев весь к нему переменился. Добрые слова о лидере, услышанные в землянке оперативного, представлялись ему заслуженными, справедливыми, а собственные нападки и претензии — запальчивыми. Минута смирения искупала час строптивости; признавая ошибку, лидер возрождал авторитет, в ореоле которого он появился. Правильно, что перегонку поручил «бомберам», зубрам-фронтовикам, знающим свое дело, умеющим замечать ошибки, не упорствовать в них...

Павел позволил себе расслабиться.

Помахал затекшей кистью, подвигал туда-сюда ногами.

Встряхнул машину, взбодрился сам.

До Ростова — меньше часа!

Много!

Элегантный доворот, коррекция пути — как бы маневр согласия с ним, примирения, — выразительно обозначился и... прервался; курс на Ростов против необходимого был выправлен разве что на четверть... Но капитан своего слова не сказал! Сейчас он вмешается, не позволит «пешке» прервать начатое, потянет всех за собой, выведет на ростовский курс!..

А Лена, приросшая к флагману справа?

Она может капитана не увидеть!..

Ну, дальневосточник, ну, командир эскадрильи!

Желание Горова представить в Р. свою эскадрилью — естественно, и себя, ее командира, — в наилучшем виде, блеснуть, что называется, расположить к себе фронтовиков не исполнилось; момент признания, которого он ждал, отдалялся. Но нервотрепка, томление на медленном огне кончились. Эта пытка позади. Теперь только флагман, свидетель взлетного срама, поглядывал на него насмешливо и раздраженно. С флагманом трудно. Зубр, искушенный в боевых маршрутах, сделал им, можно сказать, одолжение, впрягся в бечеву, потянул караван... «Хозяин-барин», — терпел Алексей, питая полное к лидеру доверие. И признавал скрепя сердце, что Бахарева, вольная птаха, закрепившись там, где он ей позволил, смотрится!.. Слишком много всего нахлынуло на него в Р., чтобы вступать в спор с девицей. Она и рта не раскрыла, словечка не вымолвила, как получила от него подарок: бери себе место по душе, становись справа!.. Она так в ответ просияла, благодарно ему козырнув «Есть!», так мило поворотилась на стройной ножке и так быстро, чтобы не передумал, отошла, что ему стало неловко. В его широком, великодушном жесте (предугаданном полковником Челюскиным) был свой расчет (змий Челюскин — пехотинец, жизнь небес от него сокрыта), свой умысел; пропустив Бахареву вправо, оставшись с Житниковым по левую руку от флагмана, он тем самым давал экипажу «пешки» понять, что для такого летчика, как Горов, не имеет значения, где ему находиться, справа или слева от лидера. Он там и здесь — как рыба в воде.

Суть в том, что птаха Бахарева — одна, забот не знает, а за ним — хвост, эскадрилья; она флагману не в тягость, о нем же на борту «пешки» говорят с неудовольствием: «Телепается!..»

«Надо решать, — думал Горов. — Надо определяться...»

Нечто подобное испытал он, взметнувшись на перехват японца в морозном небе Сихотэ-Алиня, не зная, ждать ему отставшего Житникова или завязывать бой в одиночку; секунды оказались на руку японцу, «Р-97», в мыслях почти поверженный, смылся.

И сейчас все в Горове двоилось.

То ли терпеливо собирать ему разбредшихся своих в кулак, наводить порядок и вести эскадрилью под своим командирским началом, как он привык и умел, контролируя лидера, то ли, напротив, полностью положиться на лидера, ни на что другое не отвлекаться, ему одному служить верой и правдой. Смирять его покорностью, умасливать послушанием, завоевывать в нем союзника...

Что за удел!..

Страдать, терпеть мучения не в бою, а на подступах к нему, — как в декабре, на дальних подступах — как сейчас, в апреле? За что? Почему?

Сбитый с толку, в плену поднявшихся сомнений, не зная, на что решиться, Алексей в самый маршрут, которым следовала группа, не вникал. Все, что предпринял и проделал лидер, нацеливаясь на Ростов, пока «маленькие» вели за ним погоню, Горов взял на веру. Определяясь грубо, на глазок, по солнышку, он знал общую направленность полета — она сомнений не вызывала, — а остальное для флагмана с его хваткой, с его львиной поступью — дело техники. Техники и времени.

Остепенившийся было провожатый снова стал испытывать его терпение, снова зарыскал по курсу.

«Надо решать», — говорил себе Алексей, все ближе, все теснее поджимаясь к «пешке», все реже оглядываясь назад, на ведомых, внушавших ему тревогу, не понимая этой тревоги, заглушая ее. Свободы флагмана он не стеснял. Был отзывчив, гибок, упреждал его желания. Пропасть, отделявшая тыловика-дальневосточника от боевого экипажа, от героя Чиркавого, затягивалась, закрывалась. Еще не исчезнув, она не тяготила Алексея, как прежде. Главное определилось: не Бахарева, а он задавал тон в голове кавалькады. Сознание внутренней общности, единства с лидером вознаграждало его за страдания...