Ритуал - Маркус Хайц

Некоторое время они сидели, не разжимая рук. Отблески пламени придавали ее лицу неодолимую привлекательность. Жану чудилось, что его тело захватывает некая сила, превозмогающая разум и приказывающая ему податься вперед и поцеловать.

Григория чуть отстранилась, но, не давая ей сбежать, он нашел ее губы. Он попытался ее обнять, но она отпрянула.

— Мсье Шастель! Нет! — Она постаралась придать голосу решимости. — Я невеста Господня!

— Простите меня, — смущенно пробормотал он и отодвинулся, не выпуская ее руки. — Не знаю, что на меня нашло.

— Я знаю. — Григория грустно улыбнулась, пряча смятение. Вопреки ожиданиям его губы оказались теплыми и мягкими и высекли в ней искру, которой никак нельзя было позволить разгореться в пламя. Она едва не забылась. — Такое не должно повториться, и я прошу вас уважить мое желание. — Она приложила ладонь к его щеке, словно хотела ее погладить, но затем лишь коротко, по-матерински коснулась губами его лба. — Будьте мне и дальше хорошим другом, мсье Шастель, а теперь отправляйтесь спать. — Сняв с шеи четки, она приготовилась молиться.

Он поднялся.

— Я буду… тебе я буду больше, чем добрым другом, — хрипло пообещал он.

Улыбнувшись, он ушел в каморку сыновей, чтобы лечь на кровать Пьера. Выбравший койку Антуана Малески тихонько храпел в глубоком и крепком сне, вой метели и скрип бревен сотрясаемого порывами ветра дома его не беспокоили.

На живительное воздействие кофе Жан списал то, что сам он не мог заснуть и видел перед собой Григорию, не важно, смыкал ли он веки или открывал глаза. Он подозревал, что с ней происходит то же самое.

Глава 24

Попасть в больничную палату Лены было нетрудно. Экипированный врачебным халатом, планшетом и стетоскопом Эрик решительно прошел мимо полицейского, нажал на ручку и, словно ему тут и полагалось быть, переступил порог. Ему даже не пришлось показывать пропуск.

Лена спала в одной палате с еще четырьмя женщинами. Над ее койкой возвышался аппарат искусственного питания, по различным трубкам в ее тело подавались или из него откачивались красные и бесцветные жидкости.

Достав из кармана в изножье кровати историю болезни, он пробежал глазами показатели. Ее тело прекрасно оправлялось от тяжелых укусов, лимфоузлы делали свою работу. Ткани регенерировали лучше, чем у любой другой пациентки.

Она отнюдь не была мертва. Господь или кто там еще не внял его молитвам. Теперь ему предстояло самое ужасное из всех испытаний, какие когда-либо требовало от него призвание.

Эрик задернул вокруг кровати пластиковую ширму, чтобы за ним не смогли наблюдать другие женщины, и достал из-под планшета серебряный кинжал.

Он откинул одеяло. Осторожно приложив обломок клинка наискосок к левой груди, он мягко вдавил его на несколько миллиметров в податливую плоть.

Раздалось слабое шипение.

Эрик подавленно закрыл глаза. Серебро давало окончательный диагноз: бестия заронила в Лену зерно зла, превратив ее в ликантропа. Теперь девушка принадлежала к врагам, и ее следовало уничтожить.

— Сделайте это быстро, — сказала вдруг Лена и открыла глаза. — Я не хочу страдать.

Эрик посмотрев на нее с мукой. Он вообразил себе, что уже видит в ее глазах дикий блеск, по которому видно, что зверь в Лене становится все сильнее. Как рак он заползает в каждую клетку, покоряет ее и изменяет. Сплавляется с организмом девушки. Зелень ее глаз посветлела.

— Я знаю, Эрик, — с самообладанием сказала она. — Я… я чувствую это в себе. Оно уже изменяет меня. — Она сглотнула. — Вы преуспели?

Она даже не упрекала его, что он бросил ее одну в гостиничном номере. Он не нашел в себе силы ответить, только смотрел в красивое бледное лицо с высокими дугами бровей.

В это мгновение он понял, что никогда не сможет ее убить.

Не найдет в себе сил.

— Ну же! — Ее правая ладонь легла на его руку с кинжалом. — Колите. Я не хочу жить так, как остальные оборотни. Никто не должен умереть от моей руки. — Она посмотрела на него умоляюще. — Пожалуйста!

Наклонившись, Эрик поцеловал ее в лоб.

Она осторожно подняла глаза.

— Это был прощальный поцелуй?

— Нет. Это было… признание, какого я еще ни одной женщине не делал. — Он убрал кинжал в карман халата. В одно мгновение его жизнь стократно усложнилась. До сих пор она состояла лишь из опасностей, которые он умел оценить, не заботясь о других. Но все изменилось. Из-за Лены.

Он взял ее за руку.

— Ты хочешь жить?

Ее глаза наполнились слезами.

— Как человек. Не как бестия, — сказала она. — У меня нет времени для долгих исследований, чтобы найти рецепты и их испробовать. Ты сам сказал, как бессмысленно…

— Но; вероятно, есть целительное средство, — прервал он ее. — Я, во всяком случае, подозреваю, что оно существует.

Лена приподнялась в кровати.

— Что ты говоришь, Эрик?

По ее лицу разлилось счастливое недоверие.

— У моего отца был пузырек с каким-то высохшим веществом, которое, предположительно, может помочь от последствий укуса волка-оборотня, — признался он. — Оно — восемнадцатого века. Вещество давно уже пришло в негодность, но я могу отдать его на анализ.

— Ты сказал, что все сгорело?

— Нет. Не все.

Лена закрыла лицо руками. Никогда еще она так не радовалась, что ей солгали.

— Спасение есть. — Невнятно прозвучало из-за ее пальцев. — Пройдет полгода, прежде чем я окончательно потеряю контроль над собой, верно?

Медленно кивнув, он криво улыбнулся.

Одну задругой Лена вытащила из себя иглы капельниц и стерла с щек слезы.

— Тогда вперед. Анализ предоставишь мне. Я знаю одного врача, которому доверяю. Когда мы…

Крепко обняв, он поцеловал ее в губы.

На ласку она ответила со всем пылом: уверенность, что избежала его серебряного кинжала, и надежда на исцеление переполнили ее эйфорией. Сам ее запах сделался более острым, в нем сквозила страсть, и Эрик тоже испытал вожделение, которому, однако, не поддался. Только не в больнице, где за дверью сидит полицейский, а в палате четыре пары ушей.

— Нет, придется подождать, пока я тебя не заберу. Если тебя выпишут раньше, жди меня в отеле «Лободан», — попросил он. — Что ты рассказала полиции?

— Что в мою комнату ворвался психопат с пистолетом и собакой и что ты за ним погнался.

Лена наградила его улыбкой, но чистота, которую он всегда в ней видел, уже омрачилась чем-то темным. С ужасом он обнаружил, что и таинственность ей очень к лицу.