Без названия (Я вскочил с дивана) - неизвестен Автор

- Толстячок... Что, неужели опять проголодался?

- У-ку, у-ку, - ответил Гриша, тараща глаза и мотая головой.

- Понятно, соскучился.

Гриша насторожился и замер.

- Говорить хочешь? Да? - Гриша тут же активизировался и закивал.

- У-гу, у-гу, - озабоченно заподтверждал он.

Тогда ведьма наклонилась к нему, протянула к нему руки, и Гришино лицо оказалось в ее ладонях, и она приподняла его на себя.

- Только смотри, не орать, - пригрозила она, - ты меня понял? - И Гриша кивнул в знак безысходного согласия.

Получив подтверждение о соблюдении спокойствия, ведьма развязала и смотала бинт, отодрала пластырь от губ председателя.

- Ух, - сказал тот тяжеловесно и незамысловато.

- Что значит "ух", а, толстячок? - игриво расхохоталась Екатерина.

- Я Гриша, - мужественно проговорил кооператорщик.

- Да, Гриша, Гриша, - улыбаясь, подтвердила Екатерина, - ты понимаешь, в какую ты историю вляпался?

- Понимаю.

- Ни хрена ты еще не понимаешь, дорогой мой, - сказала Екатерина и юзом придвинув пенек поближе к Грише, уселась на него. - Есть и в самом деле не хочешь?

- Нет, а ты ведьма?

- А что, разве не похожа?

- Вы меня убьете?

- Дубина, ты еще очень нужен.

- Отпусти меня, ведьма.

- Ну да, ты умотаешь, а Сергею куда возвращаться?

- А что там за бездна, пустота?

- Где?

- Ну там, где я сидел.

- А-а, ты вот о чем, это, дорогой мой, переход в Астрал.

- На тот свет?

- М-м-м-да... - призадумалась Екатерина, - в какой-то мере ты прав.

Некоторое время они сидели молча.

- Ну ты что, Гриша, в штаны нагадил, что ли? Говорить хотел...

Но Гриша не отзывался, он почему-то закрыл глаза и продолжал сидеть молча.

Вначале Екатерина не обратила никакого внимания на ту блажь председателя, она спокойно сходила на кухню и приготовила две чашечки чая с лимоном, и вскоре она снова оказалась возле Гриши и села на пенек, а чашечки с чаем поставила на третий, свободный пенек.

- Долго ты еще будешь с закрытыми глазами сидеть, кукушонок? Языком поработать надо, а то совсем разучишься говорить. - Теперь Гришино молчание и закрытые глаза стали уже не удивлять, а настораживать ведьму. Ну ты смотри, обнаглел, - оживилась Екатерина. - Забастовку устраиваешь? громко проговорила ведьма у самого Гришиного уха. - Может, еще голодовку объявишь?

Но Гриша продолжал упорно молчать.

И тут в следующее мгновение случилось совершенно неожиданное: Гришино дыхание остановилось, Екатерина сразу же это заметила.

- Э, да ты шутишь, толстячок? Бесполезно, сам задохнуться не сможешь. Ну хорошо, проверим, сколько ты без воздуха сможешь просидеть, - и она азартно стала поглядывать на наручные часы. Но прошло две, три минуты, а Гриша не дышал. И тут Екатерина догадалась, она мгновенно все поняла. Не медля ни секунды она быстро улеглась на пол и экстериаризировалась в низший Астрал, приблизилась к Гришиной пуповине и втиснулась в его тело, быстренько навела там прядок и стала дышать за Гришу, а председателя в теле не оказалось.

Увидев из Астрала ситуацию, ожидающую меня на Земле, я опрометью ринулся в Гришино тело.

- Ну наконец-то, - сказал Екатерина, потеснившись в теле председателя, освободив место для меня, - Гриша бежал, - сказал она.

- Я знаю, - ответил я, - ему удалось умереть, я не подумал об этом, как возможном, не заблокировал выход.

- Ну и что теперь будем делать? Если тело оставить опустошенным, оно погибнет, начнет разлагаться. Мало того что мы вмешались в инкарнационную судьбу этого типа, так его начнут разыскивать и здесь же, на физическом плане. Он женат? У него есть дети?

- Да, двое детей.

- Придется мне отсиживаться в этом теле, на то время, пока ты будешь устраивать свои астральные дела, так я сама себя и трахать начну, чувственно хохотнула Екатерина и замолчала... - А если серьезно, что будем делать? - снова заговорила она.

- Мне нужно подумать.

- Прямо сейчас? - озаботилась Екатерина.

- Да, - сказал я и покинул Гришино тело.

- Только ты недолго, - донесся до меня чувственный шлейф ведьмы, а я уносился в Астрал.

ЛЮДОЧКА

Когда я вышел в Астрал, мне вспомнилось: при встрече с Людочкой на ней была тюремная одежда...

В теснине земного тела, когда я озабоченно и слепо ютился на планете физического плана, в те мои суровые и сонливые ученические времена на Земле - очень я боялся тюрьмы. Боялся, даже когда предчувствовал Астрал, и уже ощущал пластичную силу Космического Сознания. Но совершая астральные полеты, осваивая мир тонкой энергетики, стал страшиться тюрьмы еще упорнее...

Осваивая просторы космической свободы, я не хотел, чтобы мое земное тело очутилось в камере, в каменистой или бетонной ячейке социальной воли.

Позже я стал понимать: мне восторженно нравилось мое существование в образах, человеко-ветреное парение мысли, и я вовсе не хотел закрепощать свое, и без того отягощающее меня земное тело еще более, нежели то предоставила мне природа моего происхождения.

Я так редко пребывал на свободе...

Каждый раз, возвращаясь, я становился практически неподвижным, и мне приходилось перемещаться в пространстве планеты в объеме своего физического тела, а это и так мне казалось нестерпимым огорчением заключения. И я не вынес бы еще большего заточения!

Именно поэтому я боялся тюрьмы...

Редкость простора напоминала о себе на узаконенной Земле, и мне изредка, но удавалось в относительном подвижии тела испытывать проблески астральной гармонии: бывало, заметив благоприятный момент, я бежал осатанело по улице, искоса озираясь по сторонам, не видит ли кто, и впадал в как можно более разболтанную манеру поведения, если мне надоедало общество поводырей. И в одном, и в другом случае, или в каком еще-либо другом, я отчаянно пытался как бы оттолкнуться, как бы сместить жестокую неподвижность мира грубых форм относительно моего сознания, затонувшего в телесной трясине.

Итак, я боялся тюрьмы в те тускнеющие сегодня времена земной жизни...

Но теперь я решительно уносил свое астральное тело в пространстве тонкого мира, я направлял ход своего энергетического воображения к тому самому месту, мимо которого когда-то проходил острожно, словно боялся, что чья-то корявая злорадная сила подстерегает каждый мой шаг и неумолимо ждет, может, отступится жертва: опустит не на то место ногу на тротуаре или вдруг обернется на зов невежества, замешкается. Но я проносил свое сердце мимо городского здания тюрьмы всегда мягко и прислушиваясь к нему, проносил его точно спящего ребенка, способного шевельнуться от пристального взгляда, и отзывчиво проснуться в любой нестерпимый момент опасности, и вскричать, выдать меня, обнаружить мой страх и обнажить для нападения мою осознанно затаившуюся душу.

О, этот мир Земли! Люди Земли! Они даже не представляют себе, насколько все едино, беспрекословно едино...

Мир неощутимых, но всесильных равновесий, и не где-нибудь там, в космосе, в какой-то малодоступной, непроглядной стороне, а и у них, на видимой Земле.

Ведь и в самом деле, стоит сделать какое-нибудь, пусть даже крохотное движение там, на планете, или даже просто слегка вообразить здесь, в Астрале, взмыслить что-либо, и тут же где-то обязательно что-то произойдет, изменится, и возможно, основательно и бесповоротно. Не зря была нужна точка опоры философу, чтобы перевернуть Землю. Где-то есть, дремлет до поры до времени и она, и как знать, в чем заключается ее исходная, магическая сила предопределенности! Возможно, кому-то всего лишь достаточно шевельнуться чуть-чуть, переместить какой-нибудь предмет в пространстве на неуловимое расстояние или подумать о ком-то, осмыслить что-либо, и... Земля определенно перевернется! Или даже растворится вовсе, перестанет существовать!

Вот почему я и в самом деле всякий раз, когда проходил мимо здания тюрьмы, чувствительно боялся проделать неверный шаг, тот самый единственный шаг, который способен был в одно жесткое мгновение прочно бросить меня в еще большие социальные застенки, нежели те, в которых я и так находился. Бросить, загнать мое земное тело в обшарпанный тупик бетонной камеры...

Я снова сгустил астральный план до зеркального изображения земного мира, попутные размышления остановились и отступили...

Сгусток моего воображения сосредоточенно завис неподалеку от городской тюрьмы.

Теперь я отрешенно рассматривал энергетическую картинку многоэтажной темницы человеческих душ.

Я видел, как одни из них прозревали, задумываясь над жизнью, другие метались всем своим земным телом, изламываясь по камерам, и выискивали, ожидали лазейки свободы, а третьи начинали презирать мир земли и даже кое-кто из последних швырял свое физическое тело на ледяные, пористые стены одиночной камеры, с раздробленными в некоторых местах бетонными окровавленными шипами.

Я искал Люду, Людочку, как называл ее Купсик.

Но в самом деле! Где же она?.. Я же точно знал: Люду, ее астральное тело воруют именно отсюда!..