Ада, или Эротиада - Владимир Набоков

(Впоследствии Антилия вернет себе мужа, Флору же выбросят за ненадобностью. Бравада Ады.)

На Терре Тереза вела кочующую жизнь корреспондента одного из американских журналов, что и дало Вану возможность изобразить политическую сторону жизни родственной планеты. Эта сторона далась ему без особых хлопот, отразив, по сути, мозаику тщательно подобранных фрагментов из собственных описаний «трансцендентального бреда» его пациентов. Звуковоспроизведение было нечеткое, собственные имена часто искажались, беспорядочный численник перемешал порядок событий, однако в целом разноцветные точки все-таки составили некую геомантическую картинку. Уже ранние экспериментаторы предполагали, что наши исторические хроники запаздывают по мостам времени{103} примерно на полстолетия по сравнению с хрониками Терры, однако обгоняют кое-какие подводные ее течения. На момент нашей скорбной истории король Террийской Англии, очередной Георг (у кого было, надо полагать, не менее полудюжины предшественников с таким же именем), правил, или только что завершил правление, империей, которая была (с инородными пустотами и вкраплениями между Британскими островами и Южной Африкой) поразношерстней, чем крепко спаянная империя на нашей Антитерре. Особенно впечатляющий разрыв олицетворяла собой Западная Европа: еще с восемнадцатого столетия, когда доблестная бескровная революция сбросила с трона Капетингов и отразила атаки всех завоевателей, Террийская Франция расцвела под водительством двух императоров и ряда буржуазных президентов, последний из которых, Думерси, был внешне, пожалуй, куда импозантней милорда Голя, губернатора Люты! Восточнее, вместо Советнамурского Ханства с его жестоким ханом Coco, простиралась сверх-Россия, охватывающая весь бассейн Волги и управляемая Суверенным Сообществом Совершенствующихся Республик (таким название до нас дошло), явившимся на смену царям, завоевателям Татарии и Трста. И наконец, немаловажное: Атаульф Грядущий, белокурый гигант в щеголеватом мундире, тайная страсть многих британских дворян, почетный капитан французской полиции, великодушный союзник Руси и Рима, по слухам, занялся преобразованием пряничной Германии в великое государство со скоростными шоссе, безупречной армией, духовыми оркестрами и модернизированными бараками для неудачников и их потомства.

Несомненно, многое из этих сведений, добытых нашими террапевтами (как прозывались коллеги Вана), отдает халтурой; но все же везде превалирующей темой звучит мотив светлой радости. Теперь целью романа стало предположить, что Терра шельмует, что не такой уж там везде рай, что, возможно, кое в чем человеческий рассудок и человеческая плоть подвергаются на этой родственной планете мучениям пострашней, чем на нашей, не в меру очерняемой Демонии. В своих первых письмах до отлета с Терры Тереза только и делает, что восхваляет тамошних правителей — особенно российских и германских. В последних же посланиях из космоса она признается, что переусердствовала в смысле благодати; что на самом деле стала орудием «космической пропаганды» — такое признание требует смелости, ведь агенты Терры могли умыкнуть Терезу обратно или уничтожить во время полета, если бы им удалось перехватить волну ее признаний, теперь в основном устремленную в одном, только в одном, направлении, и не спрашивайте Вана, как именно и почему это делалось. К несчастью, признаемся, не только механицизм, даже морализаторство едва ли могло назваться областью, где мог Ван блеснуть; развитие и шлифование мыслей, изложенных здесь походя в нескольких фразах, заняли бы у него сотни две страниц. Не надо забывать, что лет ему было всего лишь двадцать; что он слишком много прочел и слишком мало открыл; и что яркие видения, возникшие перед глазами, едва он ощутил на террасе у Кордулы первые мучительные симптомы пробивающейся на свет книги, теперь теряли краски под натиском осмотрительности, как и те чудесные изделия, какие средневековые путешественники, вернувшись из Китая, не смели показывать венецианскому святоше или фламандскому обывателю.

Ван целых два месяца в Чузе переписывал начисто свои чудовищные каракули и затем строжайше редактировал рукопись, и вот, когда она наконец могла сойти за первый вариант, Ван ее отнес в мало кому известное агентство в Бедфорде, чтоб там распечатали на машинке в трех экземплярах. Потом снова черкал отпечатанное — уже на борту лайнера «Королева Джиневра» на обратном пути в Америку. И в Манхэттене пришлось дважды перебирать гранки, не только из-за массы новых изменений, но и по причине за предельности корректорских знаков Вана в правке.

«Письма с Терры», сочинение Вольтэманда, вышли в свет в 1891 году, в день, когда Вану исполнился двадцать один год, на титульном листе значились два несуществующих издательства: «Абенсераг», Манхэттен и «Зегрис», Лондон.

(Если бы мне попался экземпляр, я бы тотчас же узнала лапочку Шатобриана, а значит, и твою лапку.)

Его новый адвокат, г-н Громвель, чье воистину благозвучное цветочное имя даже как-то сочеталось с его невинным взглядом и белокурой бородкой, приходился племянником знаменитому Громбчевскому, который последние лет тридцать вел некоторые дела Демона с большим старанием и ловкостью. Громвель не менее бережно обходился с личным состоянием Вана; однако был не слишком сведущ в премудростях издательского дела, а Ван в этих вопросах был полный профан; он, к примеру, не подозревал, что «экземпляры для отзыва» следует рассылать редакторам различных периодических изданий или что за рекламу надо платить, а не ждать, что она внезапно материализуется во всей красе на центральной полосе между аналогичными завлекалками, рекламирующими «Бесов» мисс Лямур и «Белугу» мистера Герцогса.

Одна из сотрудниц г-на Громвеля, Гвен, за приличный гонорарчик была откомандирована не только развлекать Вана, но также распределить по манхэттенским магазинам половину тиража, тогда как ее бывший любовник в Англии был призван разместить вторую половину по лондонским книжным магазинам. То, что всякий, кто любезно продаст его книгу, не может взять себе те самые примерно десять долларов, что стоит производство книги, казалось Вану несправедливым и лишенным логики. И он чувствовал себя виноватым за все те хлопоты, которые, вне сомнения, обрушивались на малооплачиваемых, изможденных и бледных брюнеток с голыми ручками из книжных магазинов, которые старались завлечь угрюмых гомосеков его творением («Такой чудный романчик о жизни девушки по имени Терра!»), стоило ему узнать после тщательного изучения ведомости продаж, присланной в феврале 1892 г. его камарильей, что за год продано всего шесть экземпляров — два в Англии и четыре в Америке. Исходя из статистики, отзывов нечего было и ожидать, да еще и при тех неординарных обстоятельствах, в которых обрабатывалась корреспонденция с бедной Терры. Как ни странно, две рецензии все-таки появились. Одна, подписанная «Первый Шут», появилась в «Эльсиноре», известном лондонском еженедельнике, втиснутой в обзор, озаглавленный из любви британских журналистов к дешевой игре слов «Terre à terre[337], 1891» и посвященный «Космическим романам» года, которые к тому времени уже стали мельчать. Рецензент надменно аттестовал вклад Вольтэманда как самый достойный в этой серии{104}, назвав произведение (с, увы, безошибочной прозорливостью) «роскошно приукрашенным, банальным, скучным и невнятным вымыслом при трех абсолютно выдающихся метафорах, тем более усугубляющих общую несостоятельность повествования».

Еще лишь один комплимент был высказан в адрес бедняги Вольтэманда в маленьком манхэттенском журнальчике («Бровь Гринич-Вилледж») поэтом Максом Миспелем («миспель» — еще одно ботаническое наименование — по-немецки то же, что и английское «medlar»), сотрудником факультета германистики Университета Голуба. Герр Миспель, обожавший красоваться авторами, о которых писал, углядел в «Письмах с Терры» влияние Осберха{105} (испанца, создателя претенциозных сказок и мистико-аллегорических анекдотов, превозносимого верткими диссертантами), а также одного малоизвестного древнего араба, толкователя анаграмматических снов, Бена Сирина{106}, чье имя именно так переводится капитаном де Ру, как утверждает Бертон в своей обработке трактата Нефзави о наилучшем способе совокупления с толстухами или горбуньями («Благоуханный сад», изд. «Пантера», с. 187, экземпляр, подаренный девяностотрехлетнему барону Вану Вину его врачом профессором Лагоссом, любителем непристойностей). Критический обзор Миспеля завершался так: «Если г-н Вольтэманд (или Вольтиманд, или Мэндалатов), как мне и представляется, психиатр, то я, при всем восхищении его талантом, не завидую его пациентам».