Пятьдесят лет в раю - Руслан Киреев

Но куда больше, нежели бутылок со спиртным, было в капитанской каюте книг, причем не столько по морской тематике, сколько по юриспруденции. Коренной москвич, Чурсин учился заочно на юридическом факультете. До тотального перехода страны на капиталистические рельсы было еще полтора десятилетия, но тогдашние капитаны транспортного флота должны были быть одновременно и искушенными бухгалтерами, и коммерсантами, способными мгновенно оценить, какой груз выгоден, а какой нет, и уж, конечно, доками по части юридической казуистики. Ах, как ловко оперировал этот морской волк кодексами и статьями!

На морского волка, впрочем, он походил мало. Сколько раз являлся на мостик в шлепанцах и фланелевой рубашке, садился на палубу, поджав, как турок, ноги, и подолгу возился с магнитофоном, который на всякий случай тайно записывал все переговоры с берегом и судами. Зачем? А затем, чтоб вдоволь посутяжничать на тему: по чьей вине судно простояло лишние полтора часа под погрузкой или выгрузкой. И получить, в качестве штрафа, соответствующие денежки.

Я подарил ему свою последнюю книгу – из тех двух, что вышли в том счастливом, отмеченном семерочками году, – и, пока мы шли из Тикси в Певек, он основательно проштудировал ее. Особенно повесть «Черная суббота», главный герой которой – адвокат, 37-летняя женщина, его почти что ровесница. Именно ее профессиональная деятельность (распутывала сложное дело) задела его, понял я, больше всего, хотя в повести это отнюдь не главное. «Все правильно», – сказал мой капитан-юрист, с некоторым даже, почудилось мне, удивлением.

Это был, конечно, комплимент, но комплимент, на самом деле, не мне, а моей родной тетушке, младшей маминой сестре Тамаре. Тамара консультировала меня, когда писал…

Отношения между сестрами, между Томой и Людой, были сложными. С чего начались они? С того, что старшая, обуреваемая детской ревностью, попыталась засунуть младшую, только что явившуюся на свет, в печь. Ни больше, ни меньше. Я с малолетства слышал эту историю, слышал неоднократно, но только теперь мне пришло в голову, что рассказывали-то ее не с ужасом, не с осуждением, а с оттенком веселого восхищения сорванцом Людкой. Даже сама потенциальная жертва рассказывала так, будущий адвокат.

Тогда она избежала страшного конца, но всю свою долгую жизнь – сейчас, когда я пишу эти строки, ей идет 83-й год – жила под дамокловым мечом. В семь лет заболела туберкулезом позвоночника, для лечения которого семья перебралась в Крым, что, собственно, и определило мое таврическое происхождение. Полтора года пролежала в корсете, а потом – фронт, куда, она, 18-летняя комсомолка, пошла добровольцем, контузия, госпиталь. В тридцать с небольшим, уже на моей памяти, ей удалили почку, в сорок – еще одна операция, теперь уже по поводу рака, но ничто не сломило ее воли к жизни. Ни ее, ни ее сестрицы, моей матушки, которая меня этой самой волей не очень-то наделила. Или дело тут не в генетике, а опять-таки в поколении? Вернее, в поколениях.

Мне довелось близко знать фронтовую подругу моей на вид совсем не героической тети Александру Николаевну Панфилову. Одно время мы даже жили по соседству: она – в Бескудникове, я – в Бибиреве, что по московским меркам совсем рядом.

Это они себя так называли – фронтовые подруги, на самом же деле познакомились в госпитале. В одной палате лежали, и Александра Николаевна, тогда Шурочка, которой только что ампутировали по самое плечо руку, ухаживала за Томочкой. Сохранилась фотография того времени. Две молоденькие девушки в больничных халатах, одна – курносенькая, круглолицая, светлые глаза глядят прямо и тревожно, левый рукав заправлен в карман халата. Отсутствие руки не помешало ей, однако, родить – без мужа! – дочь, нянчиться с внуками, построить дачу, водить, и весьма лихо, машину, инвалидный «Запорожец» со специальной рукоятью на рулевом колесе.

В 83-м году я напечатал в «Знамени» рассказ о ней. Рассказ назывался «Неистовая женщина Татьяна» и начинался так: «Выбросив вверх единственную руку, прямую, с мужским кулачищем, она стояла посреди дороги, и машины объезжали ее, сигналя». Потом, уже в 90-х, жесточайший сахарный диабет отнял у нее и ногу, она не вставала, разве что садилась на кровати с помощью прикрепленного к потолку каната с кольцом, но по-прежнему командовала в доме да еще работала: юрисконсульт со стажем и железной хваткой, с помощью телефона разруливала разные запутанные ситуации на своем не знаю уж каком предприятии.

Обе они – и моя тетя, и Безрукая Шура (так звала ее за глаза вся моя крымская родня) – учились на юриста заочно, как и капитан «Федора Охлопкова» Виктор Григорьевич Чурсин. Однако не только это напоминало мне в Арктике о моем черноморском юге, но и кое-что еще. Вернее, кое-кто.

Электромеханик Борис Шварцман, рыженький бородач с грустными глазами, был племянником Ильи Сельвинского, моего как-никак земляка, а буфетчица Мария Августовна еще два месяца назад торговала в Симферополе мороженым. (Как одно время – и моя мама.) Ей было за пятьдесят, и она приехала сюда зарабатывать пенсию. Обо всех этих людях: и о штудирующем во льдах римское право и современные кодексы капитане Чурсине, и о печальном философе Борисе, и о шустрой мороженице, не испугавшейся заполярных штормов и все пытающей капитана-законника, учтут ли ее здешние надбавки при исчислении пенсии, – обо всех этих колоритных гражданах я написал впоследствии сценарий художественного фильма. Не по своей инициативе – меня подбил режиссер «Ленфильма» Александр Бибарцев, знакомство с которым подарил мне все тот счастливый, с двумя семерками, год.

Ученик Михаила Ромма, любимый ученик, один из любимых, Саша незадолго до нашего знакомства экранизировал рассказ Евгения Носова «Объездчик». Этот короткометражный фильм был превосходен, но он же стал последним его фильмом.

Саша сразу – и очень высоко – поднял для себя планку. Отказывался от сценариев, что ему предлагали на студии, искал новых авторов, набрел на меня, но и я требуемой им высоты, разумеется, не взял.

Приезжая в Москву, останавливался у меня, и мы, попивая на кухне водочку или чаек, обсуждали наш будущий фильм. Его героев… Их подноготную… Так, оказавшаяся в Арктике одинокая мороженщица ничуть не жалела о своем одиночестве. О чем, рассуждала, жалеть? Что чужие портки не стирала? Не слышала пьяного мата? Не вскакивала к детям по ночам? Это – к маленьким, а взрослым денежки подавай. Сколько у нее знакомых среди мороженщиц, и все помогают – оттого-то и на мороженое пошли. Всю жизнь только и работай на них, а умрешь – вмиг растащат все и даже добрым словом не помянут. Мать, обязана… Нет уж, пусть лучше все достанется благородному и совестливому человеку, который хорошо относится к тебе не потому, что чего-то ждет для себя, а по доброте сердечной.