Пуритане. Легенда о Монтрозе - Вальтер Скотт

— Раз ты этого хочешь, я тебе скажу, кто ты, — ответил на это Берли. — Ты один из тех, кто хотел бы пожинать там, где не сеял, и принимать участие в разделе добычи, хотя бились и победили другие; ты один из тех, кто последовал за словом божиим ради рыб и хлебов, один из тех, кто любит дом свой больше, чем церковь господню, кто готов скорее брать мзду из рук прелатистов или язычников, чем разделить судьбу с теми благородными душами, которые отреклись от всего ради священного ковенанта.

— И я также тебе скажу, Джон Белфур, — воскликнул в порыве справедливого негодования Паундтекст, — я также скажу, кто ты. Ты один из тех, чьи кровожадность и бессердечие ложатся пятном на церковь этого несчастного королевства; злодейства и насилия могут отвратить от нас провидение и сделать безуспешными наши возвышенные усилия вернуть себе религиозную и гражданскую свободу.

— Господа, — сказал Мортон, — прекратите эту злобную и ненужную перебранку; мистер Белфур, соблаговолите ответить, будете ли вы возражать против освобождения лорда Эвендела, которое при настоящем положении дел представляется нам желательной и полезной мерой?

— Здесь два ваших голоса против моего одного, — ответил на это Берли, — но вы не откажетесь подождать, пока совет в полном составе разберет это дело?

— Мы бы этому не противились, — сказал Мортон, — если бы могли положиться на тех, на кого оставляем пленника. Вам отлично известно, — продолжал он, угрюмо взглянув на Берли, — что однажды вы уже меня обманули.

— Вот как! — презрительно бросил Берли. — Ты легкомысленный и вздорный мальчишка; за черные брови глупой девчонки ты готов отдать и свою веру, и честь, и дело господа бога, и благо отчизны!

— Мистер Белфур, — сказал Мортон, положив руку на эфес шпаги, — за подобные речи полагается отвечать.

— И я готов это сделать, юноша, где и когда ты на это отважишься, — ответил Берли, — слово мое в том порукою.

Тут наступила очередь Паундтекста напомнить, что ссориться в такое время — безумие, и он добился, правда не без труда, подобия примирения между ними.

— Что касается пленного, — сказал Берли, — поступайте с ним как вам угодно. Я умываю руки и снимаю с себя ответственность за последствия. Он мой пленник, он захвачен моим мечом и копьем в то время, когда вы, мистер Мортон, занимались парадами и муштрою, а вы, мистер Паундтекст, искажали Писание в духе эрастианства. И все-таки берите его на свое попечение и делайте с ним что хотите. Дингуолл! — крикнул он, вызывая одного из повстанцев, бывшего при нем чем-то вроде адъютанта и спавшего в комнате рядом. — Пусть охрана, приставленная к этому негодяю Эвенделу, сдаст свой пост часовым, которых назначит мистер Мортон. Пленный, — продолжал он, снова обращаясь к Паундтексту и Мортону, — в вашем распоряжении, господа. По прошу помнить, что за ваши дела вам рано или поздно придется ответить.

Произнеся эти слова, он твердыми, большими шагами вышел в соседнюю комнату, сочтя излишним пожелать своим посетителям доброй ночи. Мортон и Паундтекст, посовещавшись, решили ради безопасности пленного приставить к нему дополнительную охрану из людей их прихода. Случилось, что в деревушке был тогда размещен отряд, набранный из прихожан Паундтекста и временно отданный под начальство Берли (их оставили поближе к домам в награду за храбрость, проявленную при штурме старого замка). Живые, предприимчивые молодые ребята, они получили от товарищей прозвище милнвудских стрелков. По указанию Мортона четверо из них охотно приняли на себя обязанности часовых; он оставил вместе с ними и Кадди, на верность которого мог положиться, приказав немедленно его известить, если случится что-нибудь неожиданное.

Покончив с этим, Мортон и его спутник отправились ночевать в предоставленные им жалкие комнатушки, но в этой переполненной и нищей деревне нужно было радоваться и такому ночлегу. Прежде чем разойтись, они набросали памятную записку, в которой изложили жалобы умеренных пресвитериан; в заключение они требовали свободы исповедания их религии и чтобы им было позволено беспрепятственно посещать богослужения, отправляемые духовными лицами из числа их самих. Их петиция настаивала на созыве всесословного парламента для устройства церковных и государственных дел и для подтверждения бесстыдно попиравшихся до этого времени прав гражданина, а также на амнистии для всех тех, кто с оружием в руках отстаивал или отстаивает свои права. Мортон рассчитывал, что эти условия, свободные от фанатизма и нетерпимости и содержащие в себе только то, к чему стремились наиболее умеренные из повстанцев, могут встретить сторонников даже в среде роялистов, поскольку речь шла исключительно об обычных и давних правах свободных граждан Шотландии.

Мортон тем более надеялся на успех, что герцог Монмут, которому Карл поручил подавить восстание, был, как говорили, человек мягкий, спокойный и снисходительный; говорили также, что он благожелательно относится к пресвитерианам и обладает широкими полномочиями принимать меры для умиротворения Шотландии. Мортон считал, что можно будет добиться его благосклонности только в том случае, если будет найдено подходящее и уважаемое лицо, которое сможет положить начало переговорам; и он полагал, что таким лицом может быть лорд Эвендел. Поэтому он решил посетить пленного завтра с утра и выяснить, возьмет ли он на себя роль посредника.

Однако одно происшествие заставило его поспешить.

Глава XXVIII

«Отдайте ваш замок, — сказал он, — миледи,

Отдайте ваш замок мне».

Мортон еще раз просмотрел и набело переписал составленную им и Паундтекстом бумагу с подробным изложением причин недовольства умеренных пресвитериан и условий, на которых большая часть повстанцев согласится сложить оружие. Он уже собрался ложиться, как в дверь постучали.

— Войдите, — сказал Мортон, и круглая голова Кадди Хедрига просунулась в комнату. — Войди, — повторил Мортон, — в чем дело, Кадди? Ничего не стряслось?

— Нет, сэр, тут хотят с вами поговорить.

— Кто это, Кадди? — спросил Мортон.

— Это старая ваша знакомая, — сказал Кадди и, открыв дверь, не то ввел, не то втащил женщину, лицо которой было закрыто пледом.

— Входи, входи, не робей перед старым знакомым, Дженни, — говорил Кадди, стаскивая с ее головы покрывало и открывая взору своего хозяина хорошо знакомое ему личико Дженни Деннисон. — Скажи его милости, Дженни, — он у нас славный парень! — скажи ему, сударыня, что ты хотела передать лорду Эвенделу.

— Да то же, что хотела передать его милости мистеру Генри, — сказала Дженни, — когда как-то посетила его в заключении, дурень ты этакий. Ты думаешь, что люди не хотят видеть своих друзей, когда они попали в беду? Эх ты, верный рыцарь похлебки!

Дженни отвечала Кадди с обычною бойкостью, но все же голос ее прерывался, щеки ввалились и побледнели, на глазах были слезы, руки дрожали, движения были робкими и неуверенными, и все в ней говорило о недавних страданиях и лишениях и о том, что она находится в сильном, почти истерическом возбуждении.

— В чем дело, Дженни? — мягко и ласково спросил Мортон. — Вы ведь знаете, сколь многим я вам обязан, и я сделаю для вас все, что смогу.

— Премного вам благодарна, Милнвуд, — ответила Дженни, — вы всегда были добрым молодым человеком, хотя говорят, что теперь вы изменились к худшему.

— Что же говорят обо мне? — спросил ее Мортон.

— Одни говорят, что вы вместе с вигами хотите спихнуть короля Карла с трона, чтобы ни он, ни его потомки не сели на него снова; а Джон Гьюдьил болтает, что вы хотите отдать органы, которые в церкви, волынщикам, а молитвенники сжечь рукой палача в отместку за то, что король, возвратившись, сжег ковенант.

— Мои друзья в Тиллитудлеме судят обо мне слишком поспешно и слишком враждебно, — ответил Мортон. — А между тем, Дженни, я хочу лишь свободно исповедовать мою веру, не оскорбляя ничьей; что касается семейства Белленден, то я жажду благоприятного случая, чтобы доказать, что я так же дружески расположен к нему, как прежде.

— Да благословит вас бог за ваше доброе сердце и за эти слова, — сказала Дженни, заливаясь слезами, — они еще никогда так не нуждались в вашей привязанности и дружбе… Они умирают с голоду: у нас нечего есть.

— Боже милостивый! — воскликнул Мортон. — Я слышал, что вам приходится трудно, но мне и в голову не приходило, что вы голодаете. Возможно ли это? Неужели обе леди, а также майор…

— Они так же страдают, как самый последний из нас, — ответила Дженни, — ведь они делятся последнею крошкой хлеба и едят вместе со всеми, кто в замке; честное слово, мои бедные глаза видят зараз, по крайней мере, пятьдесят пятен разного цвета, и все это от слабости, а голова идет кругом, так что я не могу устоять на ногах.