Спасение красавицы - Энн Райс

Но какой бы сильной ни была эта любовь к Гарету, моя особая привязанность к Джеральду крепла все больше. После устраиваемых ему трепок я делался с ним раз от разу все нежнее, страстно целуя его, лаская ртом его плоть и вообще забавляясь с ним так, как нечасто можно было увидеть на нашем «конском» дворике. Я целый час мог наслаждаться его телом. И в те дни, когда его не выпускали со мной во двор, мне приходилось искать ему достаточно послушную замену, что было не очень-то просто. Удивительно, какую боль я мог причинять всего лишь голой рукой!

Я порой сам дивился своему пристрастию наказывать других. Я обожал это занятие так же, как сам любил быть поротым. И в глубине души я мечтал даже отметелить однажды Гарета.

Я понимал, что, доведись мне выпороть Гарета, моя любовь к нему просто выхлестнется через край. Я перестану себя контролировать и не смогу остановиться.

Этого, увы, так никогда и не произошло.

И все же я обладал Гаретом. Возможно, прежде у него и был какой-то любовник — мне не довелось об этом узнать. Как-то раз, в конце первого полугодия нашей службы в конюшне, он зашел ко мне в стойло и стал как-то странно и беспокойно возле меня бродить и переминаться.

— Что беспокоит тебя, Гарет? — не выдержал я, отважившись-таки подать голос в темноте.

За разговорчики он вполне мог бы меня и выпороть, однако он этого не сделал. Вместо этого Гарет переложил мои ладони на затылок, а сам пристроил руки у меня на спине и опустил на них голову. Мне очень приятно было, что он так привалился на мне отдыхать, лениво перебирая мне волосы. Время от времени его колено легонько толкалось в мой пах.

— «Пони» — это единственно стоящие рабы, — задумчиво произнес он. — Их я предпочитаю самым что ни на есть прелестным принцессам. Они поистине величественны! Было бы неплохо, если б каждый мужчина хотя бы год своей жизни служил «конем». А королеве стоило бы завести у себя в замке хорошую конюшню. Дамы и господа из ее свиты достаточно часто об этом просят. Они были бы не прочь иногда прокатиться по окрестностям в роскошном экипаже, влекомом такими «скакунами». И для «лошадок» это была бы хорошая школа, и чаще устраивались бы бега, ты не находишь?

Я не ответил. Я терпеть не мог бега. Хотя я нередко оказывался в них победителем, но это занятие, как никакое другое на моей памяти, приводило меня в страх и ужас. Кроме того, делалось оно исключительно ради развлечения, а не работы. Я же предпочитал наказания и труд.

Я вновь почувствовал ткнувшуюся в мой член коленку.

— Ну, и чего ты хочешь от меня, красавчик? — спросил я тихо теми же словами, что он обычно применял ко мне.

— Ты и сам знаешь, чего я хочу, — прошептал он.

— Нет. Кабы знал, я бы не спрашивал.

— Другие выставят меня посмешищем, если я это сделаю… — осторожно сказал он. — Знаешь ли, предполагается, что я могу выбрать себе «пони» и его использовать в меру своей надобности…

— Так почему бы тебе не наплевать на остальных и не сделать так, как тебе хочется?

Этот мой ответ его словно подстегнул. Гарет упал на колени, мгновенно принял в рот моего крепыша, и вскоре я уже в полном блаженстве, хрипло порыкивая, восходил к пику наслаждения. «Это Гарет, мой прекрасный Гарет…» — все крутилось у меня в голове, пока из сознания напрочь не вытеснились все мысли.

После он горячо прижимался ко мне, приговаривая, как я был чудесен, и как ему понравился необыкновенный вкус моей плоти, моих соков. А потом он проник в меня сзади, и я снова устремился к вершинам блаженства.

И хотя с тех пор такое происходило довольно часто, и он дарил мне восхитительные ласки, после этого Гарет превращался в еще более сурового хозяина. И я втрое сильнее боялся его гнева, страдая даже от малейшего недовольного замечания. Теперь, когда он сердился, я представлял не только его красивое лицо, но и страстный рот, жадно сосущий меня во мраке стойла. И я безутешно плакал всякий раз, как он меня за что-то бранил.

Однажды я споткнулся, везя красивый экипаж, и Гарет получил из-за этого хорошую выволочку. Тогда, вернувшись, он распростер меня на стене конюшни и от души выпорол широким кожаным ремнем, вытянутым из его штанов. Я весь дрожал, не осмеливаясь даже шевельнуться, боясь, что, потеревшись при этом членом о шершавый камень, сразу кончу. Когда Гарет меня наконец отпустил, я упал на колени у его ног и все целовал, целовал его грубые сыромятные сапоги.

— Больше не будь таким несуразным, Лоран, — сказал он. — Твоя неуклюжесть позорит меня.

И когда он позволил поцеловать ему руки, я заплакал, исполненный благодарности.

Когда снова наступила весна, мне даже не верилось, что минуло целых девять месяцев. Однажды мы с Тристаном лежали рядом во дворике в час отдыха, поверяя друг другу свои опасения.

— Николас собирается к королеве, — сообщил мне Тристан. — Будет просить ее величество о возможности меня выкупить, когда истечет год нашей службы. Однако королева совсем не в восторге от такого пыла летописца. Что же нам делать, когда закончатся наши деньки?

— Уж не знаю. Возможно, нас снова продадут в общественную конюшню. Мы ведь с тобою «славные скакуны»!

Все наши разговоры такого толка строились на одних догадках. Оба мы прекрасно знали, что только в конце года королева что-то решит относительно нас.

И когда в один прекрасный день в конюшню зашел капитан стражи и послал за мной, желая поговорить, я поведал ему, как отчаянно жаждет Тристан вернуться к Николасу, а я — остаться здесь.

Прожив целый год как «пони», разве перенес бы я что-либо иное?

Капитан выслушал меня с большим участием.

— У вас обоих хорошая репутация в конюшне. Вы дважды, если не трижды уже отработали свою кормежку.

«Пожалуй, что и больше», — подумал я, однако озвучивать не стал.

— Пожелание Николаса королева может удовлетворить. А что до тебя — так это вполне будет естественно, если тебя оставят здесь еще на год. Королева будет более чем довольна, узнав, что вы оба угомонились и хорошо себя ведете. К тому же нынче у нее под рукой хватает и новых забавников.

— А Лексиус все еще при ней? — спросил я.

— Да, и она с ним ужасно сурово обращается, но, похоже, это как раз то, что ему и нужно, — усмехнулся капитан. — А еще у ее величества есть теперь один прекрасный юный принц, который сам прибрел в наше королевство и всецело отдался на ее милость. Дескать, прослышал о здешних обычаях от принцессы Красавицы. Можешь себе представить? И очень умолял не отсылать его обратно.

— Значит, от Красавицы…

Меня кольнуло болью. Думаю, и дня не прошло, чтобы я не вспомнил о принцессе. Мне все время являлся ее образ: в глухом бархатном платье, с цветком в затянутой перчаткой руке, лепестки которого, зажатые плотной тканью, казались еще тоньше и нежнее, она навеки уходила от нас в мир благопристойности.