Мы из ЧК - Виктор Кочетков

— Ванька троцкист! Брось чудить, товарищ!

И отказались голосовать за снятие.

Прибыл первый секретарь обкома партии. Снова собрали пленум. И опять история повторилась: сельские коммунисты не послушались приезжих. Они-то знали своего первого секретаря с пеленок!

А «дело» создано. Начальник областного управления НКВД приказывает районному энкеведисту: бери под стражу без всяких!

Явились на квартиру: не тут-то было! Секретарь уже снят с учета и с семьей выехал неизвестно куда! Вот тебе пассив и актив.

— Наслушаешься такого, Павел, и иной раз подумаешь: уйти из органов!

Бочаров резко встал и положил руку мне на плечо.

— Не смей и думать! Иначе — ты мне не друг!.. Ты уйдешь. Я — следом. За нами — третий… А кто останется?.. Бижевич останется!..

Мне не хотелось первому ворошить прошлое, но теперь я спросил:

— Кстати, где он?

— В Ростове-на-Дону. Снова пробивается «в верха». Он прямолинеен и не раздумывает при исполнении приказов. Такие личности нравятся некоторым руководителям. С горечью признаюсь тебе: не прав я был в Красном Логе. Сперва я обижался на тебя, Володя. Не скрываю. А теперь — дай руку, друг!.. Кто-то должен беречь безопасность государства. Так почему не мы с тобою? Опыт есть. Партийную закалку мы получили. Иногда бывает, как в кузнице: молот и наковальня! Кто-то должен быть буфером, чтобы не расплющить окончательно деталь, сдержать руку кузнеца.

— Могут расплющить.

— Ты шел в ЧК, заранее выговаривая себе жизнь?

— И гибелью своей утверждай революцию! — по-мальчишечьи воскликнул я. И застеснялся невольно выданных чувств.

Павел Ипатьевич накрыл своими ладонями мои. Так постояли мы с минуту.

— Чего вы забились в угол? — Это голос Марины.

— Договорились не дезертировать! — негромко сказал Павел Ипатьевич, выходя на свет.

— Как с Аней по-вашему? — спросил я Марину.

— Скрывать не стану: очень и очень серьезно. Перевезите ее на родину. Перемена климата… Ну, вы не придавайте особого значения моим советам. Я ведь всего пять дней как стала врачом!

А назавтра Бочаровы перебрались в санаторий.

Я подал рапорт. В Киеве, куда к тому времени перевели столицу Украины, мое обращение нашло быстрый отклик.

— Вот и хорошо, Володя, уедем отсюда! — радовалась Анна Ивановна, узнав об удовлетворении моей просьбы. Она желала, чтобы мы скорее покинули Южноморск: приглашение обыкновенного шарлатана в дом ответственного работника НКВД не украшало мою личность! И жена хотела избавить меня от косых взглядов, колких насмешек — ведь она считала себя виновной во всем.

Зная уже о неминуемом, Анна Ивановна по-прежнему думала прежде всего обо мне, заботилась о моей судьбе. Такой была комсомолка двадцатых годов Аня Лебедева, верная жена и друг чекиста.

…Только переехали в Сечереченск, вызов от старшей сестры моей из Красноармейска:

— Папа плох!

Со старшим братом Николаем — в поезд! Отца застали в тяжелом состоянии. Но он держался твердо.

— Выпейте, сынки! Мне уже не подняться…

Слезы давили меня. Вспомнилось все лучшее, связанное с отцом, с нашей жизнью.

— Напрасно говоришь, отец…

Дрожащей рукой он сам налил стаканчики.

— Веселее, наследники!

А ночью не стало Василия Ивановича, нашего доброго отца и наставника.

В Сечереченске меня ожидало еще одно испытание.

— К нам на железную дорогу едет член Политбюро ВКП(б) Лазарь Моисеевич Каганович! Обеспечьте безопасность на железной дороге! Ясно? — Это почти дословный инструктаж в областном управлении НКВД.

Нарком путей сообщения СССР намеревался осмотреть железнодорожный узел. Собирался он побывать в Днепропетровском институте инженеров железнодорожного транспорта. Звоню туда:

— Мне директора.

— Чего тебе, Володя? — отвечает Никандр Фисюненко.

— Никандр Михайлович, знаешь о госте?

— Наслышан. Не волнуйся, Володя, встретим как положено.

Сам понимаю, что Кан, как звали мы его когда-то в ЧК, не подведет. Объезжая участки по предполагаемому маршруту следования Кагановича, встречая хороших людей повсюду, думаю: неужели кто-то здесь покушается на его жизнь? Но убийство Сергея Мироновича Кирова, недавние процессы над террористами… И я со всей тщательностью исполняю намеченное в управлении НКВД и предписанное «сверху».

Вечером Анна Ивановна попросила:

— Побудь со мною, Володя. Поберег бы себя…

— Не могу, Нюся. Очень занят. — Я не имел права сказать жене, кого ожидаем в Сечереченске. И ушел в отдел НКВД.

Часов в одиннадцать — звонок. У тещи голос прерывается:

— Быстрее, Нюсе нехорошо…

Забежал к начальнику отдела испросить разрешения. Тот уронил недовольно:

— Ладно, уж идите… Помните: завтра с рассветом на месте!

Анна Ивановна лежала с закрытыми глазами — в лице ни кровинки! Мне показалось, что она отошла. Упал на колени перед кроватью:

— Нюся!

Жена открыла глаза, растянула с трудом в улыбке бескровные губы, искусанные в горячке:

— Володя, свари… каши. Помнишь, в первый день… поженились когда…

Спазмы давили меня. Теща навзрыд плакала. Суетился врач. Анна Ивановна глазами показала ему на двери:

— Оставьте нас.

Кашу она ела большими глотками. Из широко открытых глаз выкатывались крупные, как светлые бусинки, слезы. Отложив ложку, она взяла меня за руку. Сжала пальцы. Глаза испуганно глядели мне в душу.

— Не бросай… Светланку…

И умолкла. А глаза все слезились, просили помощи. Пальцы вздрагивали.

На столе надрывно трещал звонок телефона.

— Слушаю!

— Вы что, Громов, оглохли! — загремел в трубке голос начальника отдела НКВД. — Люди все оповещены?

Начальник знал все и без моего ответа. Знал он и о том, что в моем доме горе. И не спросил про жену. Он боялся. Боялся упустить хотя бы малейшую деталь церемонии встречи высокого гостя. Ведь по тогдашней теории на Кагановича из-за каждого угла были нацелены ружья. Не было дома, квартиры, где не предавались бы запретному: рассказывали антисоветские анекдоты, хранили незаконно оружие, читали тайком Есенина, плели заговоры и сбивались в шпионско-диверсионные организации.

Подавленный несчастьем, я отвечал начальнику невпопад.

— В шесть часов утра приходите в отдел! — приказал он.

— У меня жена…

— А у меня — теща! — грубо оборвал он мою попытку объясниться.

Телефон умолк, а я все с возрастающим возмущением прижимал трубку к уху.

— Ню-юся-а-а! — закричала теща.

Я бросился к кровати. Там все уже было кончено… Утром явился в отдел. Прошусь домой, чтобы отдать последний долг жене.