Лёд и пламя - Олег Кожевников

Вступление в бой моего автомата оказалось очень кстати и решило исход этой схватки в нашу пользу. Я, благодаря своим обострённым чувствам, буквально видел, куда летят мои пули, короткие очереди моего автомата были безошибочны. В один рожок (50 патронов) я положил в снег шестерых финнов, ещё одного подстрелил Якут. Заменив магазин, я уже более осмысленно осмотрелся. Вроде бы, никто не дёргался, никаких других фигур, кроме как лежащих на снегу, я не увидел. Слух тоже ничего подозрительного не улавливал. Если где и шла перестрелка, то это было довольно далеко от нас – наверное, в километре, не меньше.

Оценив ситуацию, я, на всякий случай, выпустил целый магазин патронов в сторону того завала, откуда стрелял снайпер. Никакой реакции не последовало. Заменив рожок, я крикнул Якуту, чтобы он прикрывал меня и выбрался из-за своего укрытия. В первую очередь, подполз к моим брошенным лыжам. Дело было плохо – когда я бросился в укрытие за дерево, то оборвал крепление у одной из лыж. Да! Теперь нужно было, уподобившись Семёнову, скакать по снегу без них. По крайней мере, таким образом, нужно было добраться до убитых нами финских лыжников. У Шерхана была такая же проблема.

Приказав Шерхану проверить состояние нашего сапёра, и если он ранен, оказать помощь и перетащить его в пулеметный окоп, я секунду подумал и крикнул:

— Наиль, кидай мне свою целую лыжу, а ты возьмёшь лыжи сапёра, он как мы не дёргался, и крепления у него, наверняка, целы. Его будешь транспортировать на лыжах с порванными креплениями. И, давай, мужик, не тормози! А я пока пойду, проверю, этот чёртов завал – всех ли мы там прищучили. Потом нужно будет быстро догонять третью роту, а то явимся к шапочному разбору.

Только я это сказал, как дальняя перестрелка резко усилилась. В основном она велась на флангах третьей роты, и, как мне показалось, начала приближаться к нам. Я притормозил все свои действия, просто лежал и вслушивался в звуки ружейной и пулемётной стрельбы. Потом начали раздаваться взрывы гранат. Услышав это, я крикнул Шерхану, чтобы он оставил сапёра, тем более что тот был уже мёртв, и занимал место за своим укрытием. Сам я тоже, оставив лыжи, опять ползком добрался до своей берёзы. И, встав за дерево, начал осматривать все подходы к нашим позициям. Минуты через три этого наблюдения, я заметил между деревьями мелькающие фигурки лыжников, их было много. Двигались они очень быстро и легко – видно было настоящих профессионалов.

— Егеря, — взорвалось, паникуя, моё сознание. — Заманили третью роту в котёл, а теперь захлопывают крышку.

Нужно было быстрей сматываться отсюда в более надёжное укрытие. А то эти волки с ходу сметут нашу тройку и задержатся при этом, максимум, минут на пять. Осознав грозящую нам опасность, я тут же скомандовал:

— Шерхан, бросай всё и быстро шуруй к пулемёту. У тебя минут пять на то, чтобы туда добраться, вставить затвор и начать нас прикрывать. Мы с Якутом постараемся слегка притормозить эту финскую заразу. Давай, мужик, бросай лыжи и дуй в окоп!

Крикнув это, я присел и начал прилаживать автомат, чтобы было удобнее стрелять. Я понимал, что только первые выстрелы будут результативными. Потом эти опытные бойцы залягут, и их будет невозможно, не рискуя, взять в прицел. Краем глаза я заметил, как Шерхан, смешно, на четвереньках, как большая собака пронёсся мимо меня к брошенной нами финской пулемётной точке. После этого я полностью сосредоточился на приближающихся лыжниках.

Первым стрелять начал Якут, я нажал на курок, когда ещё не успело заглохнуть эхо его выстрела. Нещадно бил по егерям длинными очередями, стараясь зацепить сразу как можно большее количество лыжников. И время понеслось вскачь. Я, реально, будто просто превратился в придаток этой смертоносной машинки. Опомнился только тогда, когда, потянувшись за очередным магазином, нащупал в своём разгрузочном жилете последний автоматный рожок. А при выходе на эту операцию у меня их было целых одиннадцать штук.

Чертыхнувшись про себя, я крикнул Якуту:

— Кирюшкин!… Долбаный глухарь! Быстро! Сваливаем к пулемёту! Давай, мля, шевели булками!…

Не дожидаясь реакции Якута, закинул автомат за спину и так же, как и Шерхан, на четвереньках, бросился в сторону опорного пункта. Метров через двадцать меня обогнал, прыгающий как саранча Якут. На середине пути я оглянулся и увидел, что вслед за нами тянутся две глубокие снежные борозды. Только я устремился дальше к спасательному окопу, как завёл свою смертоносную песню «Максим». Шерхан стрелял из него длинными очередями, и патронов совсем не жалел.

Перевалив через бруствер окопа, я сделал буквально несколько вздохов, чтобы преодолеть одышку, затем достал ракетницу, зарядил её красной ракетой и произвёл выстрел. Посчитав, что я сделал всё, что мог, чтобы помочь третьей роте, занялся спасением собственной задницы. В первую очередь, убрав ракетницу, отстранил Шерхана от прицела пулемёта, поручив ему выполнять роль второго номера. Несмотря на огромное количество пуль, выпускаемых Наилем из пулемёта, он только вздымал снежную пыль в местах скопления финнов.

За одну заправку патронной ленты я весьма значительно уменьшил количество ползущих к нам финнов и заставил задуматься остальных, прячущихся за деревьями. В деле остановки атаки на нас и переходе её в позиционную форму, помогли сами финны. Вернее, их сапёры и военные инженеры – создатели этого предполья. Наступать здесь широким фронтом было невозможно, мешали разные искусственные заграждения, в том числе проволочные и многочисленные минные поля. Можно было действовать только в очень узких коридорах, которые хорошо простреливались.

Пожалуй, в самом начале нашего наступления, я интуитивно выбрал единственно верную тактику действий среди этого, смертельного для нас нагромождения ловушек, капканов и засад. В этом, полном опасностей, предполье «линии Маннергейма» самым болезненным для финнов оказались частые наскоки наших боевых групп. Это была единственно верная тактика для борьбы против частей, с не очень опытными бойцами, сидящими здесь в обороне. Конечно, если бы с самого начала оборону держали такие же волки, которые сейчас на нас наступали, то вся наша «мельница» была бы пустым пшиком. Они давно бы прихлопнули наши группы, как назойливых комаров. Даже сейчас, наступая в узком коридоре, под обстрелом станкового пулемёта и такого снайпера от Бога, как Якут, эти бойцы заставили меня сильно поволноваться.

Такая позиционная перестрелка не могла продолжаться вечно. Тем более, Якут периодически вскрикивал:

— Ага, шайтан! Писец котёнку!

Что означало его крайнее удовольствие от удачно произведённого выстрела. Значит, он в очередной раз из своей винтовки попал какому-нибудь финну точно в глаз. Противник начал заметно нервничать и несколько раз пытался, выбравшись из-за стволов деревьев, бросится на нас в атаку. Но, нарвавшись на мой кинжальный пулемётный огонь, опять расползался по укрытиям.