Ужасы войны - Тим Каррэн

Но канюки, казалось, не понимали его. Еще несколько птиц набросились на него, клевали и рвали плоть, вырывая куски кожи. Один клюв вырвал длинный лоскут мяса со лба. Йемура вскочил на ноги, размахивая кинжалом, чтобы отогнать их. Они были повсюду. Он бежал, пока не достиг своей юрты и не рухнул внутрь, провалившись сквозь заслонку.

Хулгана была там, как всегда. Она приготовилась к путешествию, облачившись в тяжелый черный плащ абайя, который окутывал ее с головы до ног, и вуаль никаб, оставляющую видимыми лишь глаза. Ее глаза, черные и тлеющие, словно угли, смотрели на него с немым укором.

- Ты оставил меня здесь умирать, господин, - произнесла она, и в ее голосе звучала горечь, какой он никогда прежде не слышал. - Почему ты так поступил? Чем я заслужила это?

Он дрожал, отряхивая грязь с доспехов, и схватил седельную сумку, сшитую из коровьего желудка, - вещь, которая могла надуваться, помогая переправляться через реки. Его руки, дрожащие от ярости и страха, набивали сумку всем, что попадалось под руку: яблоки, котелок, иголки с нитками, напильник для стрел, запасной кинжал, топор с короткой рукояткой, сапоги из конской кожи.

- Нет, мышка. Ты не поймешь. Я не могу объяснить, - пробормотал он, качая головой. - Я не знаю, как это случилось... это безумие. Я скакал за своими людьми...

- Ты был трусом. Ты бежал, как испуганный ребенок.

Где-то в глубине его сознания мелькнуло воспоминание о том, как когда-то он бы наказал ее за такие слова. Но сейчас он лишь стоял на коленях, дрожа перед ней.

- Нет... я... я не знаю, кто я теперь... я не могу... Боже, помоги мне, но внутри меня холод и пустота... моя плоть ускользает... этот ужасный зуд...

Хулгана оставалась непреклонной.

- Ты трус, и умрешь, как собака. Пусть твои кишки сгниют в твоем теле, а черви-завоеватели пируют в твоем мозгу.

Он, охваченный ужасом перед ней, перед миром, который больше не узнавал, пополз к подушкам из конского волоса. Там он сжался в комок, хныкая, как ребенок. Внутри него не осталось ничего, кроме зияющей пустоты и леденящего ужаса.

Хулгана стояла перед ним. Он смотрел на нее тяжелым, затуманенным взглядом, и ее образ начал расплываться, искажаться, словно таял на глазах. Она стала похожа на пузырь, который надули воздухом, а теперь он сдувался, превращаясь в жалкую куклу, медленно приближающуюся к нему. Ее абайя шуршала, обвивая фигуру, которая казалась пустой, как сброшенная змеиная кожа.

Ее глаза больше не были черными. Они налились кровью. Затем, с легкостью танцовщицы, снимающей вуаль, она открыла себя.

Йемура смотрел на это с затуманенным разумом, словно его сознание растворилось в теплой, вязкой массе. В его голове кипел жар, а губы шептали беззвучные слова.

С Хулганы слетел никаб, и он увидел ее черную, смазанную косу и лицо, которое больше не было прекрасным. Оно было изуродовано швами и трещинами, распухшее, покрытое гнойными нарывами и язвами, изъеденными оспой. Из них выползали черви - серо-белые, маслянистые твари, извивающиеся в воздухе и свисающие из ее рта, как мокрая лапша.

Он закричал и, спотыкаясь, бросился прочь. Он натыкался на предметы, падал, рассекая кинжалом мертвый воздух.

В его голове звучал ее голос: Ты сдохнешь в грязи, как собака... с пеной у рта, пока твои внутренности превращаются в желе, а паразиты пожирают тебя...

Она двинулась к нему, словно ее нес ветер, наполненный кровью, болезнями и разложением. Изнутри ее тела доносились ужасные звуки: треск, писк, хрипы. Ужасная зараза, проникшая в нее, разрушала ее изнутри. Ее абайя трепетала, когда плоть превращалась в свернувшуюся, пузырящуюся массу, в жидкую, дымящуюся смесь гниения, которая выливалась на землю в виде луж крови, костей и червей... О да, черви владели ею. Это были не те мелкие твари, что выползали из язв на ее лице, а гигантские чудовища, длиннее человеческой руки и толще древка копья. Они извивались, корчились, киша в отвратительном месиве, которым она теперь была. Десятки их сплетались в ее останках, как корни деревьев, тянулись к Йемуре своими морщинистыми ртами...

Он вонзил кинжал в стену юрты, разорвал ее и вырвался наружу. Он бежал, спотыкаясь, ища спасения в безумном мире Хорты.

* * *

Один.

Великий монгольский завоеватель был один уже несколько дней. Он знал это наверняка, потому что с каждым восходом солнца пытался покинуть деревню, терялся в тростниковом лесу и вновь возвращался в Хорту. Так повторялось не менее четырех или пяти раз.

Он оказался в аду.

В чистилище.

В ловушке.

Деревня превратилась в огромную, гноящуюся рану, разлагающуюся вокруг него. Крысы, жужелицы, личинки, мухи-все они пировали на море трупов.

Он укрылся в глинобитной хижине, сжимая в руке кинжал. Разум его дрожал, распадаясь в вязкую суспензию психоза. Кожа горела нестерпимым зудом. Он раздирал ее до крови ногтями, но и этого было недостаточно. Тогда в ход пошел кинжал - лезвие очищало плоть, вырезало зараженные участки, высвобождало белых, извивающихся червей, поселившихся в его теле. Они разъедали его изнутри. Но он не сдавался. Вырезал их снова и снова, проделывая дыры в туловище, руках, ногах. Он даже вырвал одного из них из головки своего пениса.

Но это был Йемура.

А Йемура не сдается.

Он сражался до тех пор, пока не осталось ничего, с чем можно было бы сражаться. Пусть неверные увидят, как умирает воин. О, да.

Он вонзил пальцы в расползающуюся плоть лица, выдирая из-под кожи жирных, обильных личинок, сгоняя черных мух, рожденных в его теле. Зуд, ужасный, бесконечный зуд.

И голод.

Боже, этот голод.

Когда Йемура содрал кусок мертвеющей кожи, от него повеяло ароматом жареного мяса-баранины, птицы, тушеной конины. И на вкус оно было таким же - соленым, сладковатым, нежным. Его желудок заурчал. Рот наполнился слюной. Он не мог остановиться, пока не обглодал себя до обнажившихся мышц, погружая зубы в собственную плоть с первобытным, почти оргазмическим наслаждением. К этому моменту он уже съел почти всю плоть со своего живота и часть левой ноги. Стоять он больше не мог.

Он лишь лежал, привалившись к шелушащейся стене хижины, корчась от зуда, расчленяя себя, раздавливая червей, отгоняя мух и набивая желудок...

Но он не сдавался.

Он был солдатом.

О, Боже. Этот голос.

Чумная Дева звала его снаружи, манила к финальному акту. Хижина уже кишела ее тварями-розовыми, пульсирующими, шевелящимися крысоплодами. Йемура хватал их одной за другой, мял