Новый Макиавелли - Джонатан Пауэлл

Сначала мы хотели обставить внедрение европейской конституции как рядовой договор, но Джек Стро передал мне для Тони личное письмо с предложением провести референдум. Было это 1 апреля 2004 года. Я оставил письмо на столе; через несколько часов, к моему ужасу, оно исчезло. Первая мысль была — письмо похитил кто-нибудь из браунитов и теперь о нем узнает пресса. Поистине я на тот момент страдал паранойей. Взял у Джека новый экземпляр, вручил Тони. Постепенно Тони убеждался: референдум необходим, иначе из-за европейской конституции мы выборы 2005 года проиграем. А ввиду референдума даже евроскептики поддержат лейбористов, уверенные, что всегда смогут проголосовать против конституции.

Вообще-то референдумы — не идеальный способ решать сложные проблемы. Чаще референдум выявляет степень непопулярности правительства, чем степень популярности очередного запланированного нововведения. Если бы нам пришлось проводить референдум по евро или по европейской конституции, вопрос следовало бы формулировать иначе, а именно: оставаться Великобритании в ЕС или выходить из него. Плебисцит только на основные вопросы и отвечает.

В ходе переговоров нам удалось выдвинуть мысль о необходимости внести в конституционное соглашение пункт о президенте Совета. Мы преследовали цель укрепить Евросоюз на внутриправительственном уровне за счет уровня наднационального. По учению федералистов, Комиссия суть ядро нового европейского правительства, а Совет — предтеча сената; отсюда у стран вроде Британии или Франции уверенность, будто в Комиссии служат госчиновники от Евросоюза, а Совет — он само правительство и есть; не зря же он представляет демократические чаяния европейцев. Мы хотели, чтобы лидер Совета назначался на пятилетний срок, чтобы у него было преимущество в определении планов Евросоюза и полномочия контролировать амбиции Комиссии. Куда как лучше, по сравнению с нынешней президентской текучкой, когда лидеры сменяются каждые полгода. Я несколько лет талдычил о необходимости иметь президента Совета, и в декабре 2001 года Тони наконец проникся этой идеей. Правда, большинство федеральных правительств упирались на протяжении всего переговорного процесса. Для немцев, например, должность президента Совета противоречит евротеологии, а более слабые страны просто сочли нашу инициативу ловким ходом в пользу сильных членов ЕС, которые смогут посредством президента Совета управлять ими к своей выгоде.

Тони ясно дал понять, что не стремится ни к одной из высших должностей в ЕС, чтобы потом, после референдума (если референдум вообще состоится), никто не говорил о его личной заинтересованности в результатах такового. Правда, Тони довольно долго тешился вполне реальной перспективой получить должность в ЕС; ничего не имел против кресла председателя Еврокомиссии. Вопрос о том, чтобы избрать Тони председателем Совета, первым публично поднял Саркози. Случилось это во время его встречи с Тони в январе 2007 года; Саркози обещал похлопотать, и действительно хлопотал, но, увы, ничего не добился.

Политика континентальной Европы существенно отличается от британской политики. Тони неоднократно поддерживал на выборах коллег-социалистов из европейских стран, однако методы ведения этих выборных кампаний никогда не совпадали с методами, привычными для британцев. Например, в мае 1998 года Тони ездил в Вену, чтобы поддержать Виктора Клима. Австрийские СМИ проявили к визиту большой интерес, но сама по себе кампания свелась к сдержанной и прямой дискуссии в маленьком венском кафе. Что за контраст с нашими пикировками или американским пафосным надувательством! Позднее Тони выступал за Вима Кока, голландского премьера от лейбористов. Снова мы ожидали напряженной предвыборной гонки, а Тони всего-навсего произнес коротенькую речь в роттердамском закрытом клубе. Вообще в континентальной Европе к оратору требования куда ниже, чем в Британии; по этой причине британским политикам нелегко всерьез воспринимать своих континентальных коллег. Консервативная Европейская народная партия, а также Партия европейских социалистов кажутся нам не стоящими внимания, однако для многих европейских лидеров они — важные союзники, когда речь идет о той или иной сделке.

У британских лидеров в Европарламенте имеются, так сказать, естественные преимущества. Воспитанные по «вестминстерской системе», британцы отлично ведут дебаты и не лезут за словом в карман. Степенные континентальные европейцы так не умеют. Разница между британским и европейским парламентским стилем сравнима с разницей между рэгби и американским футболом. Рэгби требует мгновенной реакции; американский футбол дает игроку время на размышления и изобилует спланированными эпизодами. Выступление Тони в 2005 году с президентской речью в Европарламенте проходило в атмосфере враждебности. Британия тогда была в опале, во-первых, из-за вето на сделку по бюджету, предпринятую при европрезиденстве Люксембурга (Юнкер, этот поднадоевший Парламенту фаворит, как раз толкнул успешную речь). Второй причиной была скидка Британии на взносы в евроказну и упрямство Тони. Европарламентарии сидели надутые; напряжение возросло, когда Тони открыл рот. Секунду казалось даже, что сейчас нашего премьера будут освистывать. Однако Тони выдал речь в стиле, принятом в Палате общин, то есть укомплектованную самоиронией и поименным упоминанием лидеров парламентских групп, — и сумел расположить к себе аудиторию. Он остался в зале до конца дебатов, делал пометки, а затем снова встал и принялся цитировать только что прозвучавшие речи, дозированно льстить и отвечать на вопросы. Европарламентариям это понравилось. Вывод: британские премьеры должны полнее пользоваться преимуществом, которое дает им «вестминстерский опыт».

Еврофилы нередко критиковали Тони за недостаточность усилий по популяризации Европы. Они были несправедливы. Действительно, в Британии евроскептицизм широко распространен — зато неглубок. Британцев можно заставить полюбить Европу, вот только одной официальной директивы для этого мало. Профсоюзный лидер Дэвид Тримбл в своей речи по поводу получения Нобелевской премии назвал Северную Ирландию «холодным домом» для католиков; домом с толстыми стенами и надежной кровлей, но с неприветливыми хозяевами. То же можно сказать о Европе для британцев. Отчасти виною — наша историческая обособленность, отчасти — тот факт, что мы до сих пор оглядываемся на остальной мир, а лучше бы обозрели ближний план — континентальную Европу. Британский евроскептицизм во многом обусловлен нашим восприятием Европы как некоего стихийного бедствия, в то время как следовало бы считать ее явлением, поддающимся контролю с нашей стороны. Британцы чувствуют себя беспомощными; им кажется, что Европой правят французы и немцы. А вот если бы Британия побыла лидером Евросоюза достаточно долгое время, если бы сумела избавить британцев от впечатления «холодного дома», которое производит на них Европа, мы бы, пожалуй, чувствовали себя увереннее — как французы и немцы.

Мы начали было межпартийное проевропейское движение; толку из этого не вышло. В 1998 году Майкл Хезелтайн, Кен Кларк и Пэдди Эшдаун вместе с целым рядом ведущих бизнесменов запустили программу «Британия в Европе». Проевропейски настроенные консерваторы пытались обвинить Тони и Гордона в провале программы — дескать, недостаточно смелости явлено; но они сами тогда уже относились к вымирающим видам и политического прикрытия обеспечить не сумели. Надежда постепенно таяла. В 2003 году Кен Кларк сказал Тони, что, по мнению его сторонников, он стал бы лидером консерваторов, если бы оставил свои проевропейские взгляды; Кен не был к этому готов. Хезелтайн не снижал активности — например, в 2004 году защищал европейскую конституцию, между тем как Кен Кларк и его сторонники красноречиво отмалчивались. Я убедил Тони позвонить Кену. Тони позвонил — и Кен перечислил ему целый ряд уважительных причин, на любой вкус. Истинной же причиной мы сочли остатки лояльности к Майклу Говарду, с которым Кен учился в университете.

К чему мы не были готовы, так это к необходимости выбирать между Европой и США. По традиции, британский премьер должен пойти по одному из двух путей; Эдвард Хит был проевропейцем и антиамериканцем; Маргарет Тэтчер — наоборот. На самом деле ситуация давно является источником головной боли для британских премьеров. Тони как-то назвал Британию этаким мостом между Европой и Америкой; метафору не высмеивал только ленивый, а зря — она достаточно ярко характеризует положение британских лидеров. Мы хотели использовать свои отношения с Европой и Штатами для укрепления отношений между Европой и Штатами. В сентябре 2002 года Шрёдер попросил помочь ему с Бушем — и соответствующая попытка была нами предпринята. Аналогичным образом Ангела Меркель после победы на выборах в 2005 году ждала от нас содействия своим усилиям восстановить американо-германские отношения. Тони убедил Буша встретиться с Ангелой. Меркель предложила Бушу регулярно устраивать с ней видеоконференции вроде тех, что Буш устраивал с Тони. Правда, Буш не внял. И наоборот, мы пытались добиться от Буша шагов в сторону урегулирования отношений с европейцами после вторжения в Ирак. В сороковых годах XX века лорд Исмей определил цель НАТО следующим образом: «Держать русских подальше, американцев — поближе, а немцев — пониже». После войны в Ираке Генри Киссинджер перефразировал знаменитое высказывание лорда Исмея: «Французов наказать, немцев проигнорировать, русских перестрелять». То был его совет Бушу. Мы сочли такой подход ошибочным и уговорили Буша первым протянуть Европе руку; правда, убедиться в пользе нашего совета Буш так и не смог, ибо популярность его упала ниже плинтуса, никто в Европе не хотел с ним дружить.