Эсеры. Борис Савинков против Империи - Александр Андреев

Поставленное наблюдение скоро взяло в проследку студента-политехника, учредили и наблюдение за его квартирой. По данным агентуры выходило, что в одной из лабораторий Политехнического института потихоньку для чего-то приготовляется гремучая ртуть. Дело было серьезное и щекотливое. Рано пойдешь с обыском – ничего не достигнешь и только провалишься. Прозеваешь момент – выйдет, как в Москве, катастрофа.

Однажды вечером пришедшие с наблюдения филеры доложили, что в квартиру наблюдаемого политехника был с большим свертком проведен студент, которого потом потеряли. Сам политехник много ходил по городу и, зайдя под вечер в один из аптекарских магазинов, вынес оттуда довольно большой пакет и с ним отправился домой, покрутив предварительно по улицам, где ему совершенно не надо было идти. К себе в ворота он зашел не оглядываясь, но минут через пять вышел без шапки и долго стоял и курил, видимо проверяя. Уйдя затем к себе, политехник снова вышел и снова проверил, нет ли чего подозрительного. На дремавшего извозчика и лотошника со спичками и папиросами он внимания не обратил.

Эти данные были очень серьезны. Политехник конспирировал больше, чем когда-либо и очень нервничал. Значит, он чего-то боится и у него происходит что-то особенно важное, не как всегда. Извозчик, который водил его целый день, особенно на этом настаивал.

Стали думать, не обыскать ли. Как бы ни пропустить момента, как бы ни вышло Москвы. Какой-то внутренний голос подсказывал, что пора.

Мы решили произвести обыск немедленно. Наскоро для замаскировки наметили еще несколько обысков у известных эсеров. Я съездил к прокурору, губернатору, взял ордера. Приготовили наряды и слесаря.

Через два часа наряд полиции с нашим офицером бесшумно проник во двор к политехнику. Офицер несколько запутался во входах, так что пришлось обратиться к дворнику. Заняли выходы. Офицер стучится в дверь политехника – молчание. Стук повторяется – опять молчание. Отдается приказ работать слесарю. Раз, два, здоровый напор – и дверь вскрыта мгновенно. Наряд быстро проникает в комнату.

В комнате настоящая лаборатория. На столе горит спиртовка, разогревается парафин, лежат стеклянные трубочки, пробирки, склянки с какими-то жидкостями, пузырек из-под духов с залитой водой гремучей ртутью, аптечные весы. Тут же железные коробки правильной формы и деревянные болванки для их штамповки, чертежи снарядов.

Офицер осторожно потушил спиртовку. Рядом на кровати тремя кучками аккуратно разложены: желтый порошок пикриновой кислоты, железные стружки, гвозди и какое-то сыпучее вещество. При тщательном осмотре, подтвержденным вызванным из Петербурга экспертом поено-артиллерийской академии оказалось, что у политехника было обнаружено все необходимое для сборки трех разрывных снарядов очень большой мощности. Каждый снаряд состоял из двух вкладывающихся одна в другую жестяных коробок, между которыми оставался зазор в сантиметр. Коробки закрывались жестяными задвижными крышечками. Внутренняя коробка наполнялась порошком пикриновой кислоты и прибавкой еще чего-то. В нее вставляли детонатор в виде стеклянной трубочки, наполненной кислотой. На трубочку надевался грузик, железная гайка. Свободное место между стенками коробкой заполнялось железными стружками и гвоздями. Снаружи снаряд представлял собой плоскую коробку объемом в грамм пятьсот чаю. При ударе снаряда обо что-то, грузик ломал трубочку, и находившаяся в ней кислота, действуя на гремучую ртуть и начинку малой коробки, давала взрыв. Железные стружки и гвозди действовали как картечь.

Политехник был застигнут за сборкой снаряда. Он уже успел залить парафином два детонатора и работал над третьим. Пикриновая кислота оказалась тем препаратом, который он купил вечером в аптечном магазине. Не явись мы на обыск той ночью, снаряды были бы заряжены и вынесены из лаборатории. Судьба!»

Члены Боевой Организации Партии эсеров в марте собрались в Женеве. Б. Савинков писал:

«Боевая Организация представляла собой в то время крупную силу, имела громадный престиж во всех слоях населения. Правительство ее боялось, партия считала своим самым ценным учреждением. Денег было довольно, в кандидатах тоже не было недостатка, организация окончательно окрепла, отлилась в твердую форму самостоятельного и подчиненного своим собственным законам отдельного целого. Она достигла того положения, к которому, естественно, стремится каждое тайное общество и которое единственно может гарантировать ему успех. Сознание этого основного успеха не покидало нас. Реальные силы организации были для тайного общества, несомненно, очень велики».

Азеф подробно и долго расспрашивал всех своих террористов о делах в Москве, Киеве и Петербурге и, кажется, остался доволен. Савинкова приняли в Центральный Комитет партии эсеров, в Боевую Организацию вступили новые террористы. На юге Франции активно готовила бомбы динамитная эсеровская мастерская. Можно было взрывать империю дальше. Эсеры считали Кровавое воскресенье 9 января 1905 года историческим событием и видели в нем «зарю русской революции».

Эсеры хотели массово вооружить российских недовольных и повести их в атаку на самодержавие. Часть членов Центрального Комитета заявили, что даже революционная партия, в условиях активного противодействия монархии, не сможет, не успеет этого сделать. В интересах революции лучше направить все силы на центральный террор и политические убийства самых отчаянных столпов самодержавия. Была создана особая структура во главе с Рутенбергом, которая должна заниматься боевой подготовкой тайных складов в империи, доставка туда оружия из-за границы, закупка оружия непосредственно в империи, организация динамитных мастерских в державе, организация налетов на арсеналы. Штаб Рутенберга должен был находиться в Петербурге, и он уехал в империю. Азеф, конечно, знал обо всем.

Через несколько месяцев в Финский залив вошел под норвежским флагом пароход «Джон Крафтон» с большим запасом бомб и оружия. В конце августа 1905 года он неожиданно сел на мель у финских шхер в Ботаническом заливе. Оружие раздавали финнам, пытались спрятать на островах, сам пароход с частью бомб взорвали. Массовые полицейские поиски на двадцати островах и в бухтах уже в сентябре обнаружили десять тысяч швейцарских винтовок Веттфлей со штыками, тысячу револьверов Веблей, полмиллиона патронов, две тысячи детонаторов, пять килограммов бикфордового шнура и три тонны взрывчатого желатина. Если бы «Джон Крафтон» благополучно разгрузился, например, на Выборгской стороне Петербурга и в Кронштадте, возможно, 1905 год легко бы смог заменить кровавый 1917. попытки выяснить, был ли заход на мель саботажем шведской команды успеха не имели и первая имперская революция развернулась не в Петербурге, а в Москве, что изначально обрекало ее на гибель. Российская пресса позднее писала, что деньги на закупки оружия дали то ли американские, то ли японские миллионеры, с условием его раздачи всем оппозиционным имперским партиям без различия их программ.

28 июня 1905 года на прием к московскому градоначальнику Шувалову пришел участник покушения на Плеве и Сергея Александровича Петр Куликовский, давно разыскиваемый по всей империи, и застрелил графа. Казнить его побоялись и отправили на каторгу. Эсеровские комитеты распространяли среди молодежи письмо убийцы уфимского губернатора Егора Дулебова, взятого во время мартовского разгрома Боевой Организации в Петербурге неопознанным. Перед этим Савинков, Брешковская, Азеф въехали в пределы империи:

«Товарищи, думаю мне не нужно объяснять вам, почему я иду убивать уфимского губернатора. Нельзя допускать, чтобы нас давили, как рабов, нельзя допускать, чтобы нашу кровь проливали, как воду. За свою свободу и счастье мы должны бороться сами. Если мы не будем наказывать разбойников и палачей народа, то падет дух, и мы не будем двигаться вперед. За каждый мирный протест нас ожидает наглое издевательство. Выходя на демонстрацию, не успеем поднять знамя, как на нас сейчас же налетают озверелые казаки, жандармы и шпионы, и начинается дикая расправа: бью нагайками, бью шашками, топчут лошадьми, увозят в участок, нагло издеваются над личностью демонстрантов.

Кто виноват во всех этих жертвах? Наши министры, генерал-губернаторы и губернаторы. Я считаю счастьем, что на мою долю выпало отомстить этому извергу, уфимскому губернатору. По его произволу было пролито много крови Златоустовских рабочих. А за проливаемую кровь должна течь кровь угнетателей.

Верю, что мы победим. Верю, что хищный коршун, царское самодержавие, которое рвет на части русский народ, не долго еще будет пить нашу кровь. Боритесь же, товарищи. Боритесь за благо народа, за лучший мир, за святую свободу. Боритесь, товарищи, не покладая оружия до тех пор, пока не разлетится в прах русское самодержавие!»