Чрево Парижа. Радость жизни - Эмиль Золя

возвращалась к его глазам, губам, пожирая его лицо быстрыми поцелуями, как какую-то вкусную вещь, которая принадлежала ей и была в ее полном распоряжении. Маржолен покорно стоял так, как она его поставила. Он ничего больше не понимал и только подставлял ей свое тело, даже не боясь щекотки.

– Вот это дело, – сказал Клод, – не стесняйтесь, пожалуйста! И тебе не стыдно, негодница ты этакая, мучить его в этой грязи? У него все колени перепачканы.

– Вот еще! – бесстыдно возразила Кадина. – Это нисколько не мучит его. Он очень любит, когда его целуют, он стал бояться темных мест… Скажи, ведь ты боишься? – Кадина подняла его. Маржолен, проводя по лицу руками, как будто отыскивая на нем только что полученные поцелуи, пробормотал, что боится. А девушка продолжала: – Кроме того, я пришла помочь ему откармливать голубей.

Флоран посмотрел на несчастных птиц. На полках по стенам кладовой стояли рядами ящики без крышек, битком набитые голубями, пестревшими своим черным и белым оперением; лапки их одеревенели. Иногда по этой движущейся пелене пробегал трепет; потом птицы опять сбивались в кучу, и слышно было только их нежное воркование. Возле Кадины стояла полная кастрюля с водой, в которой плавали зерна; девушка брала пищу в рот, вынимала одного голубя за другим и вдувала им корм в раскрытый клюв, а они отбивались и падали на дно ящика, задыхаясь и закатив глаза, опьяненные этим насильно проглоченным кормом.

– Невинные создания, – пробормотал Клод.

– Тем хуже для них, – подхватила Кадина, кончив свое занятие. – Они гораздо вкуснее, когда хорошенько откормлены… Вот через два часа их заставят проглотить соленой воды, чтобы мясо было белее и нежнее, а еще через два часа зарежут… Но если вы хотите посмотреть, как это делается, то у нас есть совсем готовые на убой, с которыми Маржолен начнет сейчас расправляться.

Маржолен понес в ящике с полсотни голубей. Клод с Флораном последовали за ним. Маржолен расположился у одного из водоемов на полу, поставил возле себя ящик и положил на некое подобие цинковой коробки деревянную раму с тонкими перекладинами. Потом он принялся резать птиц. Быстро поворачивая в пальцах нож, юноша схватывал голубей за крылья, ударял рукояткой птицу по голове, чтобы оглушить ее, и вслед за тем вонзал ей в горло острие. Голуби только судорожно вздрагивали, взъерошив перья. Маржолен укладывал убитых в ряд, просовывая их головы между перекладинами деревянной решетки, положенной на цинковую коробку, куда капля по капле стекала кровь. И все это производилось размеренным движением: тук, тук! – удар по черепу рукояткой, которая его раскалывала, взмах руки, ловко схватывавшей живых птиц с одной стороны и укладывавшей мертвых по другую сторону. Однако вскоре Маржолен стал действовать быстрее, повеселев от бойни; глаза у него блестели, и он присел на корточки, как громадный резвящийся дог на задние лапы. Наконец юноша разразился хохотом и принялся подпевать: «Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук!» – сопровождая ритмические взмахи ножа прищелкиванием, подражая шуму мельницы, которая, казалось, дробила птичьи головы. Голуби перевешивались через край решетки, словно лоскуты шелка.

– Что, весело тебе, дурачина? – спросила Кадина, в свою очередь смеясь. – Как эти голуби забавны, когда они втягивают головы меж плеч, чтобы спрятать горло… Гадкие, злые птицы! Если бы они могли, то заклевали бы нас.

И, смеясь еще громче над возраставшей лихорадочной торопливостью Маржолена, Кадина прибавила:

– Я тоже пробовала, но не могу резать голубей так быстро… Однажды он переколол в десять минут целую сотню.

Деревянная решетка постепенно наполнялась; слышно было, как в цинковую коробку капает кровь. Тут Клод, обернувшись к Флорану, увидел, что его приятель так сильно побледнел, что он поспешил его увести. Наверху художник усадил беднягу на ступеньку лестницы.

– Ну, что с вами? – сказал он, дружески потрепав Флорана по руке. – Вот вы в обморок падаете, точно женщина.

– Это от скверного запаха в подвале, – пролепетал в некотором замешательстве Флоран.

Голуби, которых насильно заставляли глотать зерна и соленую воду, а потом резали, напоминали ему голубей в Тюильрийском саду, гулявших в своей одежде из атласа с разноцветным отливом по траве, желтой от солнечных лучей. Ему слышалось их воркование на мраморной руке античного борца, в глубокой тишине сада, где под густою тенью каштанов девочки играли в серсо. И тогда, глядя на это жирное белокурое животное, хладнокровно производившее резню, дробя кости рукояткой ножа и вонзая в горло птицы острие, Флоран похолодел; он почувствовал, что сейчас упадет; ноги у него подкашивались, веки опустились.

– Черт возьми! – воскликнул художник, когда Флоран пришел наконец в себя. – Ну, в солдаты вы не годились бы… Хороши же те, что сослали вас в Кайенну. Неужели они вас испугались? Однако, любезнейший, ведь если вы примете когда-нибудь участие в мятеже, то сами побоитесь выстрелить из пистолета, чтобы не убить кого невзначай.

Флоран поднялся, ничего не ответив. Он стал мрачен, и морщины избороздили его лицо, полное отчаяния. Наконец он ушел, предоставив Клоду вернуться в подвал. Сам он направился к рыбному ряду и стал обдумывать план нападения вооруженных отрядов, которым предстояло атаковать Бурбонский дворец. В Елисейских Полях загрохочет пушка, решетки будут сломаны, по ступенькам потечет кровь, на колонны брызнет человеческий мозг. Эта картина сражения быстро промелькнула перед ним. Мертвенно-бледный, он не мог на нее смотреть и закрыл лицо руками…

Когда Флоран переходил улицу Пон-Нёф, ему как будто показалось, что из фруктового павильона выглянул, вытянув шею, бледный Огюст. Подмастерье, должно быть, за кем-то подглядывал; он таращил глаза как дурак и был сильно возбужден. Потом он быстро исчез, бросившись бегом в колбасную.

«Что с ним? – подумал Флоран. – Неужели я напугал его?»

В это утро у Кеню-Граделей произошли очень важные события. На рассвете Огюст, совершенно растерянный, прибежал будить хозяйку, говоря, что пришла полиция арестовать господина Флорана. Затем, еще больше запинаясь, он несвязно сообщил, что Флорана нет дома, он, вероятно, бежал. Красавица Лиза, в ночной кофточке, без корсета, не обращая ни на кого внимания, быстро поднялась в комнату деверя и захватила там фотографию Нормандки, предварительно убедившись, что ее с мужем ничто не компрометирует. Спускаясь по лестнице, она встретила на третьем этаже полицейских. Комиссар попросил ее сопровождать их. Он немного поговорил с ней, понизив голос, и расположился со своими людьми в комнате, посоветовав колбаснице открыть лавку в обычный час, чтобы не вызвать ни у кого подозрения. Ловушка была расставлена.

Во всем происходившем Лизу заботило лишь огорчение, ожидавшее бедного Кеню. Она боялась, кроме того, что если он узнает о приходе полиции, то испортит все дело своими слезами. Поэтому хозяйка взяла клятву с Огюста, что тот не проговорится ни единой душе, а сама вернулась в спальню надеть корсет и рассказала заспанному мужу целую историю. Полчаса спустя она уже стояла на пороге колбасной, причесанная, затянутая, лощеная, с розовым лицом. Огюст как ни в чем не бывало убирал витрину. Кеню показался на минуту на тротуаре, слегка позевывая, разгоняя сон на свежем утреннем воздухе. Ничто не указывало на драму, которая завязывалась наверху.

Но комиссар сам взбудоражил квартал, отправившись с обыском на квартиру Мегюденов в улице Пируэт. Он имел самые точные сведения. В анонимных письмах, полученных в префектуре, говорилось, будто Флоран чаще всего ночует у Нормандки. Может быть, он скрывался там и теперь. Комиссар с двумя подчиненными громко постучался в дверь и потребовал именем закона, чтобы его впустили. Мегюдены только еще вставали. Взбешенная старуха пошла отворять, но моментально успокоилась и стала злорадно улыбаться, узнав, в чем дело. Она уселась на стул, застегивая платье, и при этом сказала:

– Мы люди честные, нам нечего бояться, вы можете произвести обыск.

Между тем Нормандка медлила впускать в свою комнату полицейских, и комиссар распорядился выломать дверь. Красавица Луиза одевалась: грудь ее была раскрыта, великолепные плечи обнажены, зубами она придерживала юбку. Грубое вторжение, которого молодая женщина