Ночи нет конца. Остров Медвежий - Алистер Маклин

— Довольно точное описание врача.

— Выполняете служебный долг?

— Пожалуй что так.

— Бьюсь об заклад, вас прислал старый козел.

— Меня направил мистер Джерран. Мне стало ясно: соратники Отто Джеррана не слишком высокого мнения о личных качествах своего шефа.

— Его–то я и назвал старым козлом. — Майкл Страйкер пристально посмотрел на Графа. — Странная и непонятная заботливость со стороны нашего Отто, Тадеуш. Любопытно, чем это объяснить?

Достав серебряную фляжку. Граф налил себе очередную порцию коньяка и, улыбнувшись, промолчал. Я тоже ничего не сказал, решив, что ответ мне известен. Даже позднее я не мог упрекнуть себя в отсутствии проницательности.

— Мисс Хейнс нет в салоне. Она здорова?

— Пожалуй, нет. Моряк из нее плохой. Ее укачало, но что поделаешь? Она умоляет дать ей успокоительного или снотворного и просит позвать доктора, но я, разумеется, вынужден был ответить отказом.

— Почему?

— Дружище, она пичкает себя таблетками с той минуты, как ступила на борт этой мерзкой посудины. Глотает то свои таблетки, то лекарства, прописанные вами, в перерывах — пепсин, на десерт — барбитурат.

Представляете, что может произойти, если ей добавочно прописать успокоительное или еще хоть что–нибудь?

— Занимайтесь своим кино, — вздохнул я, — а медициной предоставьте заниматься мне. Где ее каюта?

— Первая направо по коридору.

— А ваша? — спросил я у Графа.

— Первая налево.

Кивнув головой, я поднялся и покинул салон. Вначале я постучался в каюту направо и, услышав слабый голос, вошел. Как и предполагал Конрад, Джудит Хейнс полулежала в постели в обществе двух симпатичных коккер–спаниелей. Моргая ресницами, Джудит посмотрела на меня прекрасными зелеными глазами, улыбнулась жалко и одновременно отважно. У меня сжалось сердце.

— Мило, что вы пришли, доктор. — У нее был низкий грудной голос, волновавший как при личном общении, так и в кинозале, где выключен свет. На ней была стеганая шелковая пижама розового цвета, который не сочетался с оттенком волос, и зеленый шейный платок, который подходил к ее шевелюре.

Лицо молодой женщины было бело как мел. — Майкл сказал, что вы ничем не сможете мне помочь.

— Мистер Страйкер чересчур осторожен, — ответил я, садясь на край матраса, и взял ее запястье. Коккер–спаниель, лежавший с краю, глухо зарычал и оскалил зубы. — Если этот пес укусит меня, я его зашибу.

— Руфус и мухи не обидит, верно, милый? У вас аллергия на собак, доктор Марлоу? — невесело улыбнулась Джудит.

— У меня аллергия на собачьи зубы. Улыбка погасла, лицо погрустнело.

Сведения о Джудит Хейнс я получил от ее коллег, то есть на девяносто процентов это была ложь; относительно мира кинематографа мне было известно одно: грызня, лицемерие, двурушничество, наушничанье, скверность характера настолько вошли в плоть и кровь жрецов этой музы, что было непонятно, где кончается правда и начинается ложь. Как я установил, правда кончалась там же, где и начиналась.

Утверждали, что возраст мисс Хейнс (по ее словам, ей двадцать четыре года) не увеличивается вот уже четырнадцать лет. Этим–то и объясняется, дескать, ее пристрастие к косынкам из газа, скрывающим приметы времени.

Столь же безапелляционно утверждали, что она форменная стерва, единственное положительное качество которой — любовь к ее коккер–спаниелям. Ей, дескать, нужен какой–то предмет обожания. Раньше таким предметом были кошки, но взаимной привязанности от них она не добилась. Бесспорным было одно.

Высокая, стройная, с роскошными каштановыми волосами и красивым, как у греческой богини, лицом, мисс Хейнс была не подарок. Однако фильмы с ее участием пользовались успехом: этому способствовало сочетание царственной красоты и скандальной репутации. Не слишком мешало ее карьере и то обстоятельство, что она приходилась дочерью Отто Джеррану, которого она, поговаривали, презирала, и женой Майклу Страйкеру, которого, по слухам, ненавидела, а также тот факт, что она была полноправным членом правления компании.

Насколько я мог судить, физическое состояние Джудит было сносным. Я спросил, сколько и какие таблетки она приняла в течение суток. Изящным пальчиком правой руки она принялась загибать столь же изящные пальчики левой — утверждали, будто мисс Хейнс умеет складывать фунты и доллары со скоростью компьютера — и сообщила мне приблизительные цифры. Я дал ей несколько таблеток, объяснив, сколько и когда их принимать, и вышел.

Каюта, которую занимали Граф и Антонио, находилась напротив. Я дважды постучал, но не получил ответа. Войдя внутрь, я понял почему. Антонио находился в каюте, но, если бы я даже стучался до второго пришествия, он все равно бы не услышал.

Подумать только, оставить Виа Венето лишь затем, чтобы так бесславно околеть среди Баренцева моря. То, что этот влюбленный в жизнь кумир европейских салонов окончил свои дни в столь мрачной и жалкой обстановке, было столь нелепо, что разум отказывался верить. Но факт оставался фактом: у моих ног лежал мертвый Антонио.

В каюте стоял кисловатый запах рвоты, следы ее были повсюду. Антонио лежал не на койке, а на ковре рядом с нею, голова его была запрокинута под прямым углом к туловищу. Рот и пол рядом были в крови, не успевшей еще свернуться. Руки и ноги судорожно вывернуты, побелевшие кисти сжаты в кулаки. По словам Графа, Антонио катался и стонал, и он был недалек от истины: Антонио умер в муках. Наверняка бедняга надрывно кричал, звал на помощь, но из–за бедлама, устроенного «Тремя апостолами», криков его никто не услышал. Тут я вспомнил вопль, донесшийся до меня в ту минуту, когда я беседовал с Лонни Гилбертом у него в каюте, и похолодел: как же я не сумел отличить поросячий визг рок–певца от вопля человека, умирающего в мучениях!

Опустившись на колени, я осмотрел мертвеца, но не обнаружил ничего такого, чего бы не заметил любой. Я закрыл ему веки и, помня о неизбежном rigor mortis <Трупное окоченение (лат.).>, без труда расправил его скрюченные конечности. Затем вышел из каюты и, заперев дверь, после недолгого колебания опустил ключ в карман: если у Графа столь тонкая натура, как он утверждает, он будет мне за это только благодарен.

Глава 2

— Умер? — Багровое лицо Отто Джеррана приобрело лиловый оттенок. Умер, вы сказали?

— Именно это я и сказал.

Мы с Отто были в кают–компании одни. Часы показывали ровно десять. В половине десятого капитан Имри и мистер Стокс разошлись по каютам, где в продолжение следующих десяти часов они будут пребывать в состоянии полной некоммуникабельности. Взяв со стола бутылку бурды, на которую чья–то •рука без зазрения совести наклеила этикетку «бренди», я отнес ее в буфетную и, прихватив взамен бутылку «Хайна», вновь уселся.