Том 1. Солнце мертвых - Иван Шмелев

«Где-то теперь синее небо? – подумал он о Наташе. – Там, должно быть, синее небо».

Он сунул под голову кожаную подушку, свою походную «думку», и скоро уснул. Но только уснул, – резкий толчок от груди в голову вскинул его на конке. Он в испуге открыл глаза и понял, что это то самое, что бывало с ним часто последнее время, – нервное. Поезд стоял. Офицер, напротив, теперь не спал: он лежал на локте и глядел на Сушкина желтым пятном лица. Капитану внизу, должно быть, надоела струившаяся за окном свинцовая муть: он опустил шторку, и в купе стало совсем сумеречно.

– Однако, как вас встряхнуло… – сказал офицер.

– Да, проклятый невроз.

– Ранены были?

– Пока нет, – сказал Сушкин, – хоть работать пришлось порядочно. А вы ранены… – заметил он, что левая рука офицера была на черной повязке.

– Так, несерьезно.

Завозившийся внизу доктор поднялся и тронул за ногу офицера.

– Не грех и Шеметову окреститься… – сказал он любовно. – Прощай, капиташа, слезаю.

– Прощай, миленок… – сказал офицер, пожимая руку. – Да не дури, право, там…

Доктор ушел.

– Вы… Шеметов?! – радостно удивленный сказал Сушкин, привставая на локте, чтобы лучше видеть.

И увидел очень худое, желтоватое лицо, в черных усах; не то, какое он ожидал увидеть, когда услыхал фамилию. Но было что-то в этом невеселом лице, чего он не мог сразу определить.

– Я много слышал о вас чудесного, капитан! – сказал он восторженно.

– Ну, чего там чудесного! Работаем, как и все. Офицер лежал на нравом боку и скучно смотрел, подперев щеку.

Вот он какой! Это он выкинул свою батарею на голый бугор, сбил батарею противника и разметал насунувшуюся бригаду, доводя до картечи. Это он дерзко вынесся на шоссе, в тылу, нежданным ударом опрокинул и сжег обоз, гнал и громил с двумя подоспевшими эскадронами знаменитый гусарский полк и ветром унесся, расстреляв все снаряды. И еще многое. Так вот он какой, Шеметов!

– Зубы болят… поганство! – сказал Шеметов, почво-кивая.

– Теперь отдохнете… – радуясь встрече, даже с нежностью сказал Сушкин.

– Это давно, сниму скоро… – приподнял Шеметов руку в повязке. – Мать хоронить еду.

И вдумчиво посмотрел в глаза. «Вот почему он скучный», – подумал Сушкин.

– У вас мать жива?

– Жива. Моя мама еще не старая. Была больна, как раз к ней и еду.

– Так. А моя старенькая была. Бывают такие тихие старушки… – задумчиво, будто с самим собою, говорил Шеметов. – Ходят в черных косыночках, сухонькие… а лицо маленькое… – и замолчал.

Эта неожиданная задушевность тронула Сушкина. Он все так же на локте смотрел на Шеметова, не зная, что бы такое сказать ему. А сказать хотелось. Он смотрел на его скуластое невеселое лицо с полузакрытыми глазами, и теперь новое чувство поднялось в нем к этому удивительному человеку: стало почему-то за него больно, будто уже знал его жизнь.

– Вы знаете, капитан, как говорят про вашу батарею?

– А что? – безучастно спросил Шеметов.

– «Замертвит шеметовская – все погасит!» На лице Шеметова было то же.

– Замертвит… – повторил он и усмехнулся. – Да, говорят…

Он неприятно усмехнулся и посмотрел Сушкину прямо в глаза, как будто хотел сказать: «что ж тут особенного?»

– Так, так… – задумчиво-грустно сказал он себе, продолжая смотреть в глаза Сушкину. – Да, теперь у нас будет полная мертвая батарея…

– Мертвая?! – удивился Сушкин.

– Такая подобралась! – сказал Шеметов, а глазами спросил: «Не правда ли, какая странная штука?»

Сушкину стало не по себе от этого напряженного взгляда, беспокойно как-то. Он опустил глаза.

– Да, все товарищи мои с крепом… в душе. Не странно ли?

– Правда, странно, – согласился под его взглядом Сушкин и теперь понял, что его поразило в лице Шеметова: очень высокий лоб и заглядывающие в душу глаза, в холодном блеске. Подумалось: «За этим-то лбом и глазами таится весь он, странный и дерзкий, которому удавалось то, что должно бы губить всех других».

– Как будто и р-роковое что-то? – все так же пытливо всматриваясь, спросил Шеметов. – Вы как… не мистик?

И усмехнулся.

– Нисколько. Напротив, я был бы счастлив служить у вас…

– Если не любите блиндажей, милости просим… – шутливо сказал Шеметов.

Сушкин вспыхнул и ничего не сказал. Только подумал, – какой странный этот Шеметов.

– Да… моя батарейка… правда, мертвит. Немцы нас хорошо знают, мы у них на учете. У меня есть наводчики, вот-с… с точностью инструмента могут, по ширине пальца… – поставил Шеметов перед глазами ладонь на ребро. – Мертвит батарейка… Зато и своих мертвит! У четверых моих офицеров за войну померли близкие, а трое сами подобрались к комплекту. Странно, не правда ли? А ведь, пожалуй, и хорошо, в трауре-то? Разве война так уж необходимо радостное?..

Сушкин ничего не сказал. В словах Шеметова ему показалось значительное, и он опять подумал: «Но какой он странный!» И совсем смутился, когда Шеметов спросил, пытая взглядом:

– Вы что подумали… не совсем я… того?

Губы Шеметова насмешливо искривились, и в тоне было затаенно-насмешливое, словно он говорил: «А как я вас знаю-то хоршо, подпоручик Сушкин!»

– Нет, я этого не подумал… но мне действительно показалось странным…

– Ну, вроде того. Видите, сколько странного! – с той же усмешкой продолжал Шеметов. – Вы подумали, а я уж знаю… А может быть, и вы что-нибудь угадали… Жизнь умеет писать на лицах.

«Я не ошибся, – подумал Сушкин, – у него было много тяжелого: написала на лице жизнь».

– Видите, дорогой, как много странного! – продолжал Шеметов. – Только в математике ничего странного не бывает. Ну, так при чем же тут математика?

– При чем математика… – не понял Сушкин. Холодно посмеиваясь глазами, Шеметов сказал:

– Я слышал ваш разговор… – показал он глазами книзу. – Математика математикой, но есть еще очень мало обследованная наука… пси-хо-математика! Не слыхали… Вот этой-то психоматематикой и движется жизнь, и мы с вами живем, хоть иногда и не чуем. А чуять бы не мешало.

– Пснхоматематика?! – переспросил Сушкин.

– Не будем спорить о слове. Пусть это наука о жизни Мировой Души, о Мировом Чувстве, о законах направляющей Мировой Силы. Вы верите в незыблемые законы материи… их вы можете уложить в формулы. Но есть законы, которые в формулы еще никто не пробовал уложить. Ну-ка, переложите-ка в формулу, что вы чувствуете сейчас ко мне! Сейчас и запутаетесь в словах даже. Это к примеру. Так вот-с… Ее законы еще и не нащупаны… и величайший, быть может, закон – закон непонятной нам Мировой Правды! Не справедливости… это все маленькое самому дикому человеку доступное… а Правды! Я, положим, называю его… ну, законом Великих Весов. А вот… На этих Весах учитывается… и писк умирающего какого-нибудь самоедского ребенка, и мертвая жалоба обиженного китайца, и слезы нищей старухи, которая… – заглянул Шеметов за шторку, – плетется сейчас где-нибудь в Калужской губернии… и подлое счастье проститутки-жены, которая обнимает любовника, когда ее муж в окопах! Громаднейшие Весы, а точность необычайная. Закон тончайшего равновесия…

– То есть вы хотите сказать – закон возмездия? Но это уже давно: «какой мерой меряете…» – сказал Сушкин и вспомнил поручение командира…

Шеметов усмехнулся…

– Это не то. Там ответственность личная, а тут другое. Тут… ну, круговая порука, что ли…

– Это что-то у Достоевского… – сказал Сушкин, но вспомнить не мог.

– Не знаю. А если у Достоевского есть, – очень рад. Да и не может не быть у Достоевского этого. Он имел тонкие инструменты и мог прикасаться к Правде. Так вот… круговая порука. Тут не маленькая справедливость: ты – так тебе! А ты – так всем! всем!! Вы понимаете?! Действуй, но помни, что за твое – всем! Чтобы принять такую ответственность, – как еще подрасти надо! А когда подрастут, тогда ходко пойдет дело этой, направляющей мир, Правды. А сейчас только еще продираемся, как в тисках… знаете, как обозы зимой скрипят? Хоть и скрипят и морозище донимает, а прут. И припрут! Когда эту науку постигнут – тогда кончится эта жизнь, которая напутывает узлы. Тогда… – сказал Шеметов мечтательно, – Бог на земле! Впрочем, спите. Помешал я вам спать… Нет, нет… мы еще успеем поговорить.

Сушкин опять подумал: какой неуравновешенный и встревоженный человек. И было досадно: такое интересное вышло начало. И это странное чуяние друг друга; словно Шеметов хорошо его знает, – так показалось Сушкину, – и он знает Шеметова. И что это за психоматематика? Закон Великих Весов… Психические свойства материи? Развитие положений монизма? Очевидно, есть у Шеметова собственная система, которую он, должно быть, развивал на позициях, когда мысль работает особенно напряженно. Это и по себе знал Сушкин.

Шеметов лежал на спине и курил, подергивая скулой: томил его зуб. Теперь его нос не казался широким, а лицо было настороженное, словно Шеметов напряженно думал.