Немец - Юрий Костин

— Впервые слышу. Что за список?

— С чудотворной Донской Иконы Божьей Матери.— Отец Василий перекрестился.— Покушай вот этих пирожков. Матушка печет исключительно по большим праздникам. Вкусно…— батюшка мечтательно закатил глаза, что никак не вязалось с его привычным образом.— Вот бы сделать так, чтобы она их почаще готовила.

— И при чем здесь монах, то есть, старик твой?

— А это он список принес и храму подарил. И еще много всякого добра отдал. Сказал, будто клад нашел, а икону, дескать, в разрушенном доме отыскал где-то на Смоленщине. Вот этой иконой-то мы и знамениты в округе. Люди верят, что она целебными свойствами обладает, оттого и чаще к нам наведываются.

— И что же получается, он пришел и так запросто все отдал?

— Ну, не совсем. Попросился на работу в храм, да чтоб крыша над головой была. Скажу тебе по большому секрету,— отец Василий понизил голос,— говорят, там столько добра было, что на десять домов бы хватило, а может даже и на то, чтобы новую церковь отстроить…

— Да откуда он вообще взялся?!

— А кто ж его теперь знает? Теперь-то и дела никому нет до него. Это раньше, бывало, участковый или еще кто из начальства интересовался, кто тут живет, да чем занимается. Он к нам в попал в 1954 году, и как устроился, как его не забрали куда следует, никто уже не помнит, не знает.

— Ну, дай Бог ему здоровья на многая лета.

— Правильно, добрый он человек, божий. Знаешь, он светильники да полинкадилы любит зажигать. Надо видеть, как он это делает…

— Ну так что с того?

— Светильники в церкви, сам знаешь, не лампочки в сенях, а олицетворение источника света из Царства Божьего. И такое у меня мнение, что он-то как раз это сердцем понимает, он это чудесным образом прочувствовал.

Выпили, закусили. Гость оценил пирожки, и вправду на редкость вкусные. Про такие говорят: «тают во рту».

— России без веры в Бога никак нельзя, потому как пропадет она без веры-то,— вещал отец Василий.— Кумиров себе вновь создаст, возвеличит человека, а то и новую религию придумает. Коммунизм, к примеру…

— Да уж, прав ты, в вере в Бога наше спасение…

— А кто ее, эту веру, лучше всего донесет до душ заблудших, этим проклятым телевизором во искушение введенных? Нет, не мы с тобой, братец мой, не мы и не иерархи-сребролюбцы, гордыней оскверняющие себя…— отец Василий огляделся по сторонам,— дай им Бог многая лета. Нет, не мы, а такой вот простой божий человек, русский человек, примером своих поступков и жизни праведной.

…В это время в деревне, что спускается дюжиной дворов с холма к небольшой речушке, в удивительно уютном и ухоженном домике с мансардой и резным крыльцом, пили чай мужчина И женщина. На непокрытом скатертью массивном обеденном столе вальяжно разместился огромный латунный самовар, в плетеной корзиночке лежал аккуратно нарезанный белый хлеб. Стол был заставлен баночками с вареньем, тарелками с сыром, зеленью и помидорами. Мужчина, пожилой, седовласый, одетый в нарядную белую рубаху, беседовал с дамой преклонного возраста.

— Это же надо, Катенька,— говорил он, качая в смятении головой,— никогда бы не поверил, что они так долго будут меня помнить. Нет, семья у нас была очень дружная… Но ведь прошло так много лет! И правду ли ты говоришь, действительно, похож на меня?

Женщина закивала, взяла чашку и, открыв краник у самовара, налила себе кипятку.

—Как две капли воды!— она налила чай в блюдечко.— Я поначалу подумала про себя, мол, все, подруга, с ума ты сошла на старости лет.

Екатерина Михайловна приехала сюда из Воронежа накануне вечером. Иван Харитонович, который частенько взаправду забывал, что звать его от роду иначе, всегда ожидал ее с нетерпением. То, что поведала ему Екатерина, его лучший и самый верный друг, звучало столь неправдоподобно, что хозяин дома все переспрашивал, все требовал новых деталей и подробностей.

Иван Харитонович, уже много, очень много лет, знал и понимал свое предназначение. Выжив в лагерях, освободившись, как и десятки тысяч других военнопленных, благодаря миссии Конрада Аденауэра, он, воспользовавшись связями и опытом, приобретенными за годы неволи, исчез из поля зрения официальных инстанций, вернулся в деревню, в которой его жизни было предопределено совершить головокружительно крутой разворот. Найдя свой тайник, он некоторое время скитался по лесам и разоренным селам, перепрятывал добро несколько раз, пока не нашел свой приют здесь, неподалеку от Спас-Деменска. Здесь он стал зваться Иваном и числиться при местном приходе разнорабочим. Отчество подобрал себе в память о сердобольном охраннике при Донском монастыре, с которым они частенько беседовали в последние годы перед освобождением.

По всем правилам, после освобождения он должен был уехать домой, в Германию, а уж потом обратиться к советским властям с ходатайством о возвращении в Россию. Но про него, слава Богу, просто забыли все на свете власти. Им, властям, по всему было не до того: мало ли Мюллеров и Иванов сгинуло на войне и в неволе?

Пришло время, и он решился отыскать Катю Зайцеву, о которой помнил все эти годы скитаний.

Первая встреча была странной, будто виделись они впервые. А потом, попривыкнув друг к другу, стали видеться чаще. Им приходилось встречаться в тайне от всего мира. И сейчас, обдумывая рассказанное Екатериной, он понимал, что не готов открыться даже своим родственникам, не забывшим его, идущим по следам его военных приключений. Да и к чему?

Ральф Мюллер не раз и не два задавал себе вопрос: отчего его не тянет на родину, почему он столько лет живет почти что отшельником, в русской глуши и не испытывает при этом приступов разочарования, недовольства собственной судьбой?

И, мысленно отвечая себе, он тут же осознавал всей душою и каждой клеточкой своего тела, насколько огромна пространственно-временная пропасть между солдатом Ральфом Мюллером и Иваном Харитоновичем из калужской деревни. А в пропасти той — боль, лишения, раны, плен, болезни потеря привычных ориентиров и обретение новой веры во что-то большое, великое, еще не до конца понятное…

После пережитого сильнее всего было желание посвятить себя служению менее преходящим ценностям, чем комфорт и исполнение земных мечтаний. Ральф не принимал православие, но и не отвергал его. В его сознании религия, как свод правил и форм выражения веры в Бога, перестала иметь сколько-нибудь существенное значение. Прислуживая в деревенской церкви, он абстрагировался от специфики обрядов. Уважая их, он верил глубоко, осознанно, спокойно, и это наполняло все его существо радостью, а жизнь смыслом.

Чем же руководствуется небо, играя судьбами смертных? Он, ефрейтор вермахта, немец, когда-то принадлежавший к армии, победу над которой этот народ ежегодно отмечает парадами и салютами, был отчего-то избран небом, чтобы спасти чудотворный образ, призванный, когда придет день и час, оберегать эту землю от врагов и напастей… Ральф просто верил, что иного пути у него нет, хотя, признаться, в редкие моменты ему казалось, что он лишился рассудка.

С возвращением Катеньки в его жизнь все встало на свои места. Лишь изредка Ральф подумывал о том, чтобы открыться миру, вернуть свое настоящее имя, послать весточку родным, съездить домой в уютный город с красными черепичными крышами, заглянуть в биргартен… Но он так и не решился.

Иван Харитонович, Ральф Мюллер, этот спокойный и сильный человек, до сих пор живет в той самой деревне, где по утрам, как и в тысячах других русских селах и деревнях, поют петухи, а доярки все еще встают до рассвета и спешат на фермы, укоризненно провожая взглядами загулявшую до утра молодежь.

Проснувшись, он пьет чай или кофе, и, не забыв покормить огромного рыжего кота, спешит к утренней молитве в церковь, где, как известно всем в округе, хранится чудесно выполненный список великой Иконы Донской Божьей Матери…

Москва, апрель 2007 года

От автора, вместо послесловия

Стихи и песни о Великой Отечественной учили нас с благоговением чтить память героев и простых тружеников войны, от «маршалов страны до рядовых». Но больше этого они воспитывали в нас ненависть к лютому и страшному врагу. В июне 1941 года он принес на нашу землю хаос, боль и смерть. Закатанные по локоть мундиры, свастика, нечеловеческий, почти звериный оскал, окрики «хальт», «шнеллер», автоматные очереди по безоружным людям, по нашим отцам, по нашим дедушкам и бабушкам, которых многие из нас так никогда и не увидели — это все, что нам было положено знать про врага.

Врага в фильмах про войну вполне правдоподобно, как нам представлялось, играли друзья из братской Германской Демократической Республики и тогда еще соотечественники из Советской Прибалтики.

Был ли враг на самом деле жесток и коварен?

Конечно.