Политические партии - Морис Дюверже

И все-таки эта глубокая тенденция обычно преодолевает те барьеры, которые перед ней воздвигают. Ограничимся здесь некоторыми наиболее типичными примерами. В Норвегии на первых же пропорциональных выборах 1921 г. возникли две новые партии — радикал-демократы (2 места) и правые социалисты (8 мест); в 1924 г. к ним добавляется третья — коммунистическая (6 мест); в 1927 — четвертая, либеральная (2 места); в 1933 — пятая, социальная (1 место) и шестая — христианские демократы (также 1 место); другие скандинавские страны эволюционировали в аналогичном направлении. То же явление еще более ощутимо в Нидерландах: на первых пропорциональных выборах 1918 г. 10 партий получают по одному месту (экономический союз, независимая социалистическая партия, коммунисты, нейтралы, социал-христиане, христианские демократы, христианские социалисты, Лига национальной обороны, сельская партия, партия средних классов). Перед лицом этого угрожающего изобилия в избирательный закон было введено положение об исключении из распределения оставшихся мест любого партийного списка, не получившего 75 % числа голосов, необходимых для избрания депутатов. Несмотря на это 4 малые партии не сошли с дистанции и после выборов 1922 г.: 3 прежних и 1 новая — (протестанты- кальвинисты); две другие возникают в 1925 г. (протестантские политики и католики-диссиденты); еще одна — в 1929 (независимые); две другие — в 1933 (социал-революционеры и фашисты), а кроме того восстала из пепла одна из партий 1918 г., исчезнувшая было после введения 75-процентного барьера (христианские демократы). Пришлось еще раз изменить избирательный закон, установив новые препятствия на пути указанной тенденции системы пропорционального представительства в отношении малых партий: поднята квота, необходимая для участия в распределении мест, и установлен залог. И все же 4 малые партии были представлены еще и в парламенте 1937 г. и среди них одна новая — партия национал-социалистов; таким образом число карликовых групп, порожденных пропорциональной системой за 1918–1939 гг., достигло 17 (табл. 30). Заметим к тому же, что речь идет не о тех чисто локальных партиях, чье появление объясняется личными амбициями того или иного кандидата: как показал Ф.С.А.Гуарт в своей статье в Энциклопедии социальных наук, принятая в Нидерландах пропорциональная система, которая практически делает из страны один избирательный округ, породила даже не локальные, а национальные малые партии. Парламент Ля Хей, например, накануне введения пропорциональной системы включал 7 партий: в 1918–1939 гг. там всегда их насчитывалось не меньше 10, а иногда это число достигало 17. Лишь война 1940 г. восстановила показатель 1913 г., но за 1946–1948 гг. число партий снова увеличилось с 7 до 8. Да и эти цифры не вполне соответствуют реальности: следовало бы дополнить их списком всех партий, которые выставляли своих кандидатов на выборы. В Нидерландах число их от выборов до выборов (1929–1933) доходило от 36 до 54. В Швейцарии в 1919–1939 гг. 67 партий представляли свои списки в различных кантонах, и 26 из них в тот или иной момент добивались представительства в Национальном совете.

Но размножением малых партий дело обычно не ограничивается. Пропорциональная система необыкновенно чувствительна к резким и бурным колебаниям общественного мнения. Она способствует тому, что те мощные его порывы, которые подчас, подобно морским приливам, вздымают целые народы, как бы материализуются в форме политических партии, а те в свою очередь могут про длить вызвавшие их к жизни социальные страсти и тем самым помешать «отливу» общественного мнения. Этот феномен приобретает тем большее значение, что действие его усиливается концентрацией вокруг таких новых движений различных малых групп правой и центристской ориентации, носящих личностный характер. Именно таким образом пропорциональная система, очевидно, и благоприятствует развитию фашизма. Эрман скорее всего преувеличивал ее роль в отношении национал-социализма: избирательную систему нельзя в данном случае рассматривать в качестве решающего фактора. Но еще большей ошибкой было бы отрицание ее роли: стоит отметить, что все страны, где фашистским течениям удалось пре образоваться в представленные в парламентах партии, — это страны, принявшие пропорциональную избирательную систему. Мы еще вернемся к этому в связи с проблемой стабильности партий, колебаний их численности и отражения ими новых движений общественного мнения.

III. Однопартийность

Однопартийность принято рассматривать как большую политическую инновацию XX века. На самом деле диктатура стара, как мир; нова лишь диктаторская система, опирающаяся на единственную партию, — такая, какую мы видели в Германии и Италии, или та, что и сегодня функционирует в СССР и странах народной демократии. Но, быть может, не меньшее различие существует между демократиями XIX века, покоившимися на персональном представительстве и независимости депутатов, и современной демократией, которая базируется на совершенно изменившемся взаимодействии избирателей и избранных. Подлинная инновация заключается в существовании организованных партий: однопартийный режим — это не что иное, как приспособление для нужд диктатуры всей той технологии власти, которая сложилась в рамках демократии. Великая инновация XX века — не единственная партия, а просто партия.

Единственные партии и партии демократических режимов различаются отнюдь не по своей базовой структуре: между русской и французской коммунистическими партиями больше сходства, чем между французскими коммунистами и французскими же радикалами. В Соединенных Штатах нет непроходимой пропасти между демократами Юга (единственной партией) и демократами Севера (плюралистической партией): первые гораздо более близки ко вторым, нежели к партии немецких национал-социалистов или итальянских фашистов. Поставить знак равенства между тоталитарной и единственной партией или партией-орденом значило бы исказить факты: есть партии единственные, но не тоталитарные; точно так же в рамках плюралистических режимов можно встретить тоталитарные партии. Сказать, что последние копируют структуру единственных партий, поскольку желают в точности на них походить и устранить своих соперников, и что, следовательно, они потенциально тоже представляют из себя единственные партии, не соответствовало бы истине. Исторически большинство крупных единственных партий были сначала оппозиционными партиями, функционирующими в плюралистических режимах; иные из них вовсе не имели заведомого намерения однажды очутиться в прекрасном одиночестве (Италия, Россия); их структура не изменилась коренным образом после взятия власти и монополизации ее: их тоталитарный характер, строй ордена, автократическая централизованная инфраструктура сложились в рамках демократической системы. Единственные партии сначала заимствовали или сохраняли структуры, сложившиеся в плюралистическом режиме: демарш в противоположном направлении начался только потом. Верно, что тоталитарный характер партии побуждает ее устранить плюрализм, если это ей по силам. Но тенденция к единовластию выступает не причиной, а скорее следствием ее тоталитарной природы. Партия стремится стать единственной потому, что ее структура тоталитарна, а не наоборот — принимает тоталитарную структуру, потому что хочет достигнуть единовластия; таким по крайней мере представляется исходный пункт ее эволюции. Нет непроходимой пропасти между внутренней организацией плюралистических партий и партий единственных: одна вытекает из другой, и часто они оказываются довольно близки друг другу.

В качестве «партийной системы» однопартийность резко отличается от плюрализма, и ее специальный анализ совершенно необходим. К тому же данная система не столь уж однородна, как это обычно полагают. Существует не однопартийный режим, но однопартийные режимы. Хотелось бы в дальнейшем аргументирование доказать это различие, поскольку представляется, что именно оно способно высветить подлинную природу однопартийности, ее автократический характер.

Теории однопартийности предшествовала практика. Случалось даже, что до теории вообще дело так и не доходило: просто в некоторых государствах фактически устанавливался однопартийный режим, без какого бы то ни было включения его в доктрину власти, как это произошло, например, в Турции и Португалии. Даже в СССР монополия коммунистической партии на власть была освящена лишь Конституцией 1936 г. В статье 126: «Наиболее активные граждане и наиболее сознательные представители рабочего класса и других слоев трудящихся объединяются в Коммунистическую партию СССР, которая выступает авангардом трудящихся в их борьбе за укрепление и развитие социалистического строя и является руководящим ядром как всех организаций трудящихся, так и органов государства». Оправдание однопартийности необходимостью уничтожения классов появилось гораздо позже. Окончательно теория однопартийности была выкована в Италии и Германии. К этому следует добавить, что каждая из партий создала свою собственную теорию однопартийности: теории фашистской партии в Италии и национал-социалистической — в Германии довольно существенным образом отличаются друг от друга. Первый опыт анализа однопартийности как института датируется 1936 г.8