Победить Наполеона. Отечественная война 1812 года - Инна Аркадьевна Соболева

особенным: «Я не в состоянии больше сдерживаться, несмотря на боль, которую мне придётся причинить вам, дорогой друг… Вас во всеуслышание винят в несчастье вашей империи, в крушении всего и вся, наконец, в том, что вы уронили честь страны и свою собственную. И не какая-нибудь группа лиц, а все единодушно вас хулят… одним из главных обвинений против вас стало то, что вы нарушили слово, данное вами Москве… вы с пренебрежением бросили её. Создаётся впечатление, что вы её предали. Только не подумайте, что грозит катастрофа в революционном духе, нет! Но я предоставляю вам самим судить о положении вещей в стране, где презирают своего вождя. Ради спасения чести можно отважиться на всё, что угодно, но при всём стремлении пожертвовать всем ради своей родины возникает вопрос: куда же нас вели, когда всё разгромлено и осквернено из-за глупости наших вождей?…помимо чувства унижения потеря Москвы возбудила и жажду мщения. На вас открыто ропщут, и я полагаю, что обязана вам это сказать… спасайте вашу честь, подвергшуюся нападкам. Ваше присутствие в армии может вернуть вам симпатии, не пренебрегайте никакими средствами и не думайте, что я преувеличиваю: нет, к несчастью, я говорю истинно». Он последовал её совету, вернулся в армию. Но только после того, как французов изгнали из России…

Сейчас самое время вернуться к ошибкам Наполеона. Об одной из них – роковой – сказал Пушкин: «Как сердца русских не постигнул ты с высоты отважных дум?» В самом деле – как он не дал себе труда понять, что русские – не немцы, не итальянцы? Что они никогда не смирятся с властью иноземцев (примеры ему, знатоку мировой истории, были известны)? И даже когда в Смоленске впервые встретился с русским ополчением, не сумел оценить этих бородатых мужиков, зачастую вооружённых только топорами, вилами да кольями. Если бы ему сказали, что именно они станут главными победителями его Великой армии, он принял бы это за неудачную шутку.

Их было около двенадцати тысяч, ополченцев-ратников, добравшихся из глубинных уездов (которым, замечу, ничего не угрожало) в Смоленск, – первый со времени начала Отечественной войны отряд ополченцев. Сначала даже русские генералы, Николай Николаевич Раевский и особенно Алексей Петрович Ермолов, весьма скептически отнеслись к толпе плохо одетых и почти безоружных людей. Что уж тут удивляться Наполеону. Однако первый же день сражения рассеял все сомнения.

И ещё. Зная, как жестоко унижен народ крепостным правом, как часты в России крестьянские бунты, искренне осуждая Александра за неспособность или нежелание покончить с рабством, Наполеон не мог и вообразить, что война, им начатая, заставит население этой огромной страны почувствовать себя не разделённым на угнетателей и угнетённых, а одной семьёй – детьми общего Отечества. И это чувство превратит противостояние империй (и императоров) в войну Отечественную. А это – совсем другое дело…

Николай Николаевич Раевский

Джордж Доу. «Портрет H. Н. Раевского»

В такой войне не столько войску, сколько России нужен был и главнокомандующий особенный: не сдержанный, хладнокровный викинг, блестящий стратег, человек редкого личного мужества, каким был Барклай-де-Толли. Нужен был этакий народный герой, простой, доступный, понятный, в общем – свой. Назначив Кутузова, хотя и против своей воли, хотя и вынужденно, Александр проявил несомненную мудрость. Говорили, узнав об этом назначении, Наполеон воскликнул: «О, Старый лис Севера!» Кутузову об этих словах доложили. Он усмехнулся лукаво: «Постараюсь доказать великому полководцу, что он прав».

Существует множество рассказов, с каким восторгом и надеждой встретила страна назначение Кутузова. Фёдор Николаевич Глинка, не доверять которому нет никаких оснований, писал: «Самовидцы рассказывали мне, что матери издалека бежали с грудными младенцами, становились на колени, и между тем как старцы кланялись седыми головами в землю, они с безотчётным воплем подымали младенцев своих вверх, как-будто поручая их защите верховного воеводы! С такою огромною в него верою, окружённый славою прежних походов, прибыл Кутузов к армии».

Армия в большинстве своём тоже ликовала. Даже Карл Клаузевиц, которого никак нельзя причислить к поклонникам Кутузова, отдавал ему должное: «Он знал русских и умел с ними обращаться. С неслыханной смелостью смотрел он на себя как на победителя, возвещая повсюду близкую гибель неприятельской армии… Это легкомыслие и базарные выкрики хитрого старика были полезнее для дела, чем честность Барклая».

Кутузов быстро становился кумиром, средоточием всеобщей надежды. Жозеф де Местр, не скрывая иронии, но вместе с тем совершенно справедливо заметил, что публика, затаив дыхание, ждёт «повелений Провидения, как они будут переданы князем Михаилом Ларионовичем Кутузовым».

А ему, прежде чем «транслировать» волю Провидения, нужно было хотя бы осмотреться. И уже в первые дни по прибытии к войскам он начинает сомневаться в возможности удержать Москву. Сомнениями ни с кем не делится (он вообще на редкость скрытен), мы знаем о них из его письма дочери, Анне Михайловне Хитрово: «Я твёрдо верю, что помощию Бога, который никогда меня не оставлял, исправлю дела к чести России. Но я должен сказать откровенно, что ваше пребывание возле Тарусы мне совсем не нравится. Вы легко можете подвергнуться опасности, ибо что может сделать женщина одна, да ещё с детьми; поэтому я хочу, чтобы вы уехали подальше от театра войны. Уезжай же, мой друг! Но я требую, чтобы всё, сказанное мною, было сохранено в глубочайшей тайне, ибо если это получит огласку, вы мне сильно навредите».

К каким порой трагическим, порой победным результатам приводила скрытность командующего, я ещё расскажу. А вот чем она была вызвана? Не только особенностями характера. Больше – недоверием к ближайшим своим подчинённым. Об этом не принято говорить, потому что это якобы порочит выдающихся наших военачальников. Но даже если и так, правду знать полезнее, чем обольщаться красивыми сказками.

Так вот, те, которые должны бы были стать ближайшими сподвижниками Кутузова, вовсе не разделяли восторгов большей части войск по поводу его назначения. Ладить с ним и правда было непросто. Он был двуличен до лживости (Александр, сполна наделённый этим же качеством, ещё и поэтому недолюбливал Кутузова): внешне покладист и любезен, внутренне – упрям непреклонно, временами груб; скрытен, но разговорчив, даже болтлив. В общем, как характеризовала его мадам де Сталь, «вельможа в Петербурге, татарин в армии». Но главная причина неприязни подчинённых ему генералов была в другом. Багратион, Барклай, Беннигсен, Дохтуров, Милорадович – полные генералы, как и Кутузов. К Беннигсену по давним и прочным семейным и служебным связям примыкает ещё и Ермолов, военачальник влиятельный и на редкость популярный, называвший главнокомандующего «неодолимым