Последний Танцор - M. Поповец

— Не называй меня так больше, пожалуйста, — поморщилась девушка.

— Прошу прощения, если мое обращение задевает ваши чувства, — мягко и чуточку печально ответил Дван. — Но и в самой беспардонной лжи можно отыскать крупицу правды. Готов признать, что в нашей культуре, обожествившей Пламя, было немало лжи, обмана, насилия и других малоприятных вещей. Но само живое Пламя есть одна из величайших Истин. Я видел Его, ощущал Его тепло на лице и возвышался душой в Его присутствии. И если есть во Вселенной хоть что-то святое, это Танец Огня. — Дван прервался на мгновение, не сводя с нее пристального взгляда своих бездонных черных глаз. — Вы, госпожа моя, способны вызывать Пламя своим Танцем, а это значит, что мой Долг — служить вам. И я буду вам служить так или иначе, потому что поклялся посвятить этому служению всю свою жизнь.

6

Дван не выносил яркого дневного света.

Слепящий и пронзительный, он придавал обычным цветам такие оттенки, о существовании которых Дван прежде и не догадывался. Красный и синий, коричневый и оранжевый, — все это были знакомые цвета, хотя здесь они выделялись куда резче и контрастнее, чем дома. А вот, скажем, белый в его восприятии казался разновидностью голубого.

А некоторые цвета этого мира вообще оказались ему в новинку.

Например, желтый — цвет центрального светила системы и химической реакции горения дерева. Некоторые поначалу даже суеверно считали обычный огонь местным аналогом живого Пламени. Или зеленый — основной цвет здешней растительности. На родине Двана таких попросту не существовало.

Порой свет изменял до неузнаваемости, казалось бы, знакомые до мелочей предметы. Подаренная ему на прощание Тамтэйи заколка с традиционным изображением Щита в солнечных лучах преображалась из коричневой в зеленую. Многое из выгруженного оборудования, имевшее на борту корабля одинаковую окраску, при свете дня выглядело голубым или тем же зеленым, не говоря уже об интенсивности и изменчивости нюансов расцветки.

Быть может, то было самообманом, но иногда Двану казалось, что под этим солнцем у него повысилась острота зрения.

Звездолет стоял на берегу бескрайнего золотого моря. Огромный сфероид возвышался над прилегающим лесным массивом, самые высокие деревья которого не достигали и половины его диаметра. Сразу от опушки начиналась тянущаяся за горизонт равнина, поросшая золотистой травой в человеческий рост. Редкие купы деревьев несколько разнообразили ландшафт, одновременно указывая местонахождение бьющих из-под земли источников. Дальше к северу высилась в зыбком туманном мареве протяженная горная гряда.

Тюремные бараки в несколько рядов — колонисты-изгнанники предпочитали называть их городом — раскинулись вокруг корабля. Будь на то их воля, поселенцы с удовольствием подыскали бы местечко подальше, но в данном случае их мнения никто не спрашивал, да и выбора другого не было. Весь первый год после высадки они прилагали поистине титанические усилия, чтобы просто выжить. Летом было попроще, но пережить морозную зиму без снабжения продовольствием из корабельных запасов им вряд ли бы удалось. Но даже при такой поддержке в первый же холодный сезон из четырех тысяч колонистов умерло более трехсот. Большинство от голода и несчастных случаев; нескольких человек загрызли хищные звери.

Той же зимой у одной из носительниц родился первый ребенок. Дван понятия не имел, кто был его отцом, да это и не имело никакого значения — все равно у его матери от недоедания пропало молоко, и младенец долго не протянул. Но как бы то ни было, это событие послужило поводом для дебатов среди Защитников, столь ожесточенных, что пришлось вмешаться самой Хранительнице.

Защитник ДжиСуэйОбодиБарест, родственник в шестнадцатом колене самого Седона и оттого более других озабоченный позорным пятном, легшим на его родной клан вследствие преступных действий мятежного Танцора, первым начал дискуссию, заметив, что одна из носительниц беременна. Светлое время дня охранники проводили снаружи, наблюдая за порядком, и только на ночь возвращались в свои казармы на звездолете. По вечерам они собирались все вместе в столовой, рассаживались на полу, скрестив ноги, вокруг общего стола и угощали друг друга, как в старые добрые времена было заведено дома.

В небольшом углублении металлической палубы разжигали костерок, на котором подогревали в мисках ломтики тушеного клиама и обжаривали длинные полоски бабата, составлявшие основу положенного им рациона.

В один из таких вечеров Защитник Барест, покончив со своей порцией, негромко сказал:

— Я считаю, что новорожденного следует подвергнуть Распаду.

Никто не спросил, какого новорожденного он имеет в виду, — Других в колонии пока не ожидалось.

Страж Мара сидел бок о бок с Защитником Рувимом, единственным из всего контингента, кто был моложе Двана. Мара принял из рук Рувима ломтик клизма, аккуратно слизал с его пальцев соус, извлек из своей миски такой же ломтик и угостил соседа. Покончив с этой процедурой, он поднял голову, в упор посмотрел на Бареста и так же тихо возразил:

— А я так не считаю.

Дежурство закончилось, ужин проходил в неформальной обстановке, все были свои, и все были равны, поэтому каждый имел право высказать собственное мнение, невзирая на ранг и звание, чего никогда бы не позволил себе сделать в присутствии посторонних.

— Но почему, Мара? — удивился Барест. — Неужели ты всерьез ратуешь за увеличение числа этих бездельников? Они и сейчас-то почти неуправляемы, а представь, что будет, если они размножатся?

Мара пожал плечами и лаконично ответил:

— Новых инструкций из дому ждать долго. Но раз уж им дозволили взять с собой носительниц, значит, на то имелись свои причины. — Он вытер влажные от слюны Рувима пальцы о край своей туники и потянулся за большой кружкой горячего лона. Залпом осушил ее в несколько глотков, поставил на место и жестом остановил Рувима, полезшего в миску за новой порцией клиама. Затем вытер губы тыльной стороной ладони и обыденным тоном закончил: — Нет ничего опаснее, чем действовать без приказа.

— Да что ты такое говоришь, Мара?! Никто и пикнуть не посмеет. Танцоры? Их всего восемь человек, и мы многократно превосходим их численностью, не говоря уже о том, что у нас есть оружие, а у них нет. В случае чего мы легко с ними справимся.

— Рад слышать, что ты так считаешь, — сухо заметил Страж. — Кстати, во время бунта тебе никогда не случалось участвовать в схватке с Танцором?

— Ты же знаешь, что нет, — обиженно надулся Барест; это было его слабым местом: мятеж начался в том самом Храме, где он проходил Посвящение, но сам Барест в тот момент находился в командировке за пределами планеты.

— Они умеют драться, смею тебя уверить. И слава Ро Харисти, что Пламя, которым они научились манипулировать, невозможно применить в бою. Будь это не так, нас наверняка бы разбили. И тогда мы с тобой, да и сами владыки Анеда вместе с Хранителями, мерзли бы сейчас вместо них в бараках. Если бы вообще выжили, разумеется.

В ответ Барест высказал мысль, давно не дававшую покоя не только ему, но и большинству остальных Защитников.

— Ты сам признаешь, Мара, что они опасны. Даже сейчас. Среди их приверженцев в настоящее время нет молодых, которых они могли бы обучить искусству Танца. Но если позволить им заводить детей, расселяться все дальше и дальше по всей планете, кто знает, как воспользуются этим еретики. Сейчас мы имеем дело всего с восемью Танцорами, но пройдет каких-нибудь тридцать-сорок лет, и число их может многократно возрасти.

— Послушай, парень, — нахмурился Мара, — ты это прекращай, а то накаркаешь. Да и с чего ты взял, что мы проторчим в этой дыре еще сорок лет?

— А с чего ты взял, что не проторчим? — парировал Барест. — Мы здесь до тех пор, пока нас не отзовут. А уж когда это произойдет — через год или через сто лет, — одному Ро Харисти известно.

Мара смущенно пожал плечами. Мальчишка был прав. Немного подумав, старый Страж повернулся к Двану, увлеченно занятому угощением полоской бабата Защитника Элсу.

— А ты что думаешь по этому поводу, Дван? — спросил он.

Дван, считавшийся, несмотря на молодость, самым набожным из Защитников и признанным авторитетом в религиозных вопросах, предпочел уклониться от прямого ответа:

— Не мне гадать, какова будет воля Старейшин.

Дебаты, захватившие почти всех присутствующих, продолжались до утра, а Барест и Мара, первыми начавшие спор, вскоре оказались в роли сторонних наблюдателей. Мнения, как и следовало ожидать, разделились, но большинство все же склонялось к тому, что еще не родившегося младенца следует предать смерти.

Наутро Хранительница Сэлия, неизвестно как прознавшая о ночной дискуссии, вызвала к себе Стража Мару и повелела ему довести до сведения подчиненных, что применять насилие в отношении колонистов и их детей запрещается, за исключением тех случаев, когда это предусмотрено Уставом.