Клинки против смерти - Фриц Лейбер

Сегодня, однако, обычный полумрак был нарушен. Из низкой двери под тройной аркой, недавно пробитой в древней стене, на площадь бил яркий свет. Будто чудовищная луна, освещенная лучами грозного солнца, вставала над гладью площади эта дверь, затмевая убийственным светом все светильники таящихся по углам торговцев.

Странные, неземные предметы были выставлены у двери, в ней же самой, скрючившись, застыла птицеликая фигура, облаченная в одеяния, каких никогда прежде не видели ни на суше и ни на море в Мире Нихвона. На этом человеке была небольшая красная шляпа ведерком, мешковатые шаровары, красные иноземные сапоги с загнутыми кверху носами. Хищный взгляд его напоминал ястреба, а циничная и сладострастная улыбка — древнего сатира.

Время от времени он вскакивал и начинал сновать вокруг, снова и снова подметая длинной грубой метлой камни мостовой, словно готовясь к приезду какого-нибудь невероятно величественного императора, а потом замирал, низко склоняясь перед обступившей двери толпою, но глаза его все смотрели на них, а рука услужливо, но и несколько зловеще, приглашала к двери.

Ни один из толпы еще не набрался смелости переступить порог ярко освещенной лавки, люди не смели даже повнимательнее приглядеться к редкостям, столь беспечно и соблазнительно расставленным перед нею. Но число завороженных зевак все росло. Ворчали, что такую торговлю надо прикрыть, раз нарушается обязательный здесь мрак, но все жалобы, пожалуй, перевешивали удивленное бормотание и вздохи изумления, восхищения и любопытства.

Серый Мышелов выскользнул на площадь столь тихо, словно явился сюда перерезать кому-нибудь глотку или приглядеть за шпионами Властелина. Бесшумно ступали его сапоги из мышиных шкурок, меч его Скальпель в таких же ножнах не зашуршал ни о куртку, ни о плащ из шелка, странно грубого на ощупь. Его грозный взгляд из-под серого капюшона, полуоткинутого назад, мог бы устрашить любого, дерзнувшего не уступить ему дорогу.

Сам же Мышелов ощущал себя школяром, боящимся наказания за нерадивость и ждущим громадного задания на дом. Ведь в кисете из крысиной кожи, что болтался у него на поясе, находилась записка — черными чернилами каракатицы по серебристой рыбьей коже — от Шилбы—без—очей—на—лице, приглашавшая Мышелова сюда в это самое время.

Шилбой звали чародея, что порой был наставником Мышелова, а изредка в подходящем настроении, еще и его хранителем, так что наш герой никогда не пренебрегал его приглашениями, поскольку маг, пусть глаза его и не располагались между лбом и щеками, прекрасно видел все уловки некоторых малообщительных любителей приключений.

Правда, временами Шилба назначал Мышелову задания, весьма докучливые и, прямо сказать, занудные — ну, например, добыть ему девять белых котов без единого черного волоска, или украсть пять экземпляров одной и той же испещренной магическими рунами книги из пяти весьма удаленных друг от друга библиотек по черной магии, или же представить ему по образчику экскрементов четырех королей, живых или мертвых, — так что Мышелов явился пораньше, чтобы узнать поскорее дурные новости. Но явился один, поскольку на этот раз твердо желал избежать насмешек, которым подвергал его приятель Фафхрд, пока усердный Мышелов смиренно выслушивал наставления чародея, быть может, на ходу еще добавлявшего дел.

Записка Шилбы, словно выгравированная внутри черепа Мышелова, гласила:

Когда Звезда Акул затмится шпилем Рхана, да будешь ты возле Фонтана Темного Изобилия.

Вместо подписи на ней был небольшой простой овал, обычный знак Шилбы.

Мышелов бесшумно скользил во тьме к фонтану, представлявшему собой просто приземистую черную колонну с округлым верхом. Каждые двадцать ударов сердца слона на вершине ее набухала огромная черная капля, незамедлительно стекавшая вниз.

Стоя перед фонтаном, Мышелов согнул перед собой руку и измерил высоту зеленой Звезды Акул. Ей следовало еще опуститься по небу на шесть пальцев, прежде чем она коснется острой вершины стройного многогранного минарета Рхан, высящегося вдали.

Мышелов пригнулся возле черной колонны и легко вспрыгнул на нее, чтобы проверить, не изменится ли при этом положение звезды Акул относительно минарета. Значительных различий он не увидел.

Он вгляделся во тьму, отыскал неподвижную фигуру, похожую на монаха в глубоком капюшоне, таком глубоком, что можно было только удивляться, как он видит перед собой. Фигур не было вовсе.

Настроение Мышелова изменилось. Раз уж Шилба не проявил любезности и не явился пораньше, значит, и он, Мышелов, может позволить себе легкую невоспитанность. Широким решительным шагом он направился к новой лавке с дверью под тройной аркой, возмутительный свет которой заинтересовал его по крайней мере еще за квартал от Площади Мрачных Увеселений.

Приоткрыв одно отяжеленное вином веко и не поворачивая головы, Фафхрд-северянин окинул взором половину ярко освещенной комнаты, где почивал обнаженным. Закрыв этот глаз, он открыл другой и обозрел вторую половину.

Мышелова нигде не было. Что ж, неплохо! Если удача не откажет ему сегодня, неотложное дело удастся провернуть ночью без обычных насмешек со стороны серого мошенника.

Он извлек из-под колючей щеки квадратик лиловой змеиной кожи в мелких дырочках, так что, если поглядеть через нее на огонь, появлялись крошечные звездочки. Они складывались в буквы туманного сообщения: Когда кинжал Рхана поразит тьму в сердце Звезды Акул, предстань перед Источником Черных Капель.

Поверх проколов чем-то коричнево-оранжевым, похожим на засохшую кровь, во весь лиловый квадрат была намалевана семиногая свастика — один из знаков Нигобля Семиглазого.

Признать в Источнике Черных Капель Фонтан Темного Изобилия Фафхрду было несложно, еще в детстве он вынужден был привыкнуть к подобному поэтическому символизму, обучаясь у скальда.

Нингобль для Фафхрда был примерно тем же, что Шилба для Мышелова, разве что Семиглазый был куда более привередливым архимагом. Имея вкус к тавматургическим занятиям, он рассылал Фафхрда на куда большие расстояния с целью убийства драконов, затопления четырехмачтовых заколдованных кораблей и похищения охраняемых великанами зачарованных королев.

Кроме того, Нингобль имел наклонность к тихому и весьма прозаическому хвастовству, особенно когда речь заходила о великолепии его громадного подземного обиталища… Каменистые извилистые коридоры его пещеры уводили, как он часто уверял, в любую точку пространства и времени, если только перед этим получишь точные инструкции от хозяина, как именно и куда проходить этими извивающимися скальными ходами под низким потолком.