Полное собрание сочинений. Том 41. Май-ноябрь 1920 - Владимир Ленин (Ульянов)

«Мы – вожди, избранные массами», – продолжает тов. Криспин. Это – формальная и неправильная точка зрения, ибо на последнем партийном съезде немецких «независимых» нам очень ясно видна была борьба направлений. Нет нужды искать измерителя искренности и шутить на эту тему, как тов. Серрати, чтобы установить тот простой факт, что борьба направлений должна существовать и существует: одно направление – революционные, вновь пришедшие к нам рабочие, противники рабочей аристократии; другое направление – рабочая аристократия, возглавляемая во всех цивилизованных странах старыми вождями. Примыкает ли Криспин к направлению старых вождей и рабочей аристократии или к направлению новой революционной рабочей массы, которая против рабочей аристократии, – именно это тов. Криспин оставил в неясности.

В каком тоне говорит тов. Криспин о расколе? Он сказал, что раскол является горькой необходимостью, и долго плакался по этому поводу. Это – совсем в духе Каутского. Откололись от кого? От Шейдемана? Ну, да! Криспин сказал: «Мы произвели раскол». Во-первых, вы его произвели слишком поздно! Уж если о том говорить, то приходится высказать это. А во-вторых, независимым следует не плакать об этом, но сказать: международный рабочий класс еще находится под гнетом рабочей аристократии и оппортунистов. Так обстоит дело и во Франции и Англии. Тов. Криспин мыслит о расколе не по-коммунистически, а совершенно в духе Каутского, который якобы не имеет влияния. Затем Криспин заговорил о высокой заработной плате. В Германии, мол, обстоятельства таковы, что рабочим в сравнении с русскими рабочими и вообще восточноевропейскими рабочими живется довольно хорошо. Революцию, по его словам, можно произвести лишь в том случае, если она «не слишком» ухудшит положение рабочих. Я спрашиваю, допустимо ли говорить в коммунистической партии в таком тоне? Это контрреволюционно. У нас в России жизненный уровень бесспорно ниже, чем в Германии, а когда мы установили диктатуру, то в результате этого рабочие стали голодать больше, и их жизненный уровень опустился еще ниже. Победа рабочих невозможна без жертв, без временного ухудшения их положения. Мы должны говорить рабочим противоположное тому, что высказал Криспин. Желая подготовить рабочих к диктатуре и говоря им о «не слишком» большом ухудшении, забывают главное. А именно: что рабочая аристократия как раз и возникла, помогая «своей» буржуазии завоевывать империалистским путем и душить целый мир, чтобы тем обеспечить себе лучший заработок. Если же теперь немецкие рабочие хотят творить дело революции, то они должны приносить жертвы и не пугаться этого.

В общем всемирно-историческом смысле верно, что в отсталых странах какой-нибудь китайский кули не в состоянии произвести пролетарскую революцию, но в немногих, более богатых странах, где, благодаря империалистскому грабежу, живется привольнее, говорить рабочим, что они должны бояться «слишком большого» обеднения, будет контрреволюционно. Следует говорить обратное. Рабочая аристократия, которая боится жертв, которая опасается «слишком большого» обеднения во время революционной борьбы, не может принадлежать к партии. Иначе невозможна диктатура, особенно в западноевропейских странах.

Что говорит Криспин о терроре и насилии? Он сказал, что это – две вещи разные. Вероятно, такое различие возможно провести в учебнике социологии, но этого нельзя сделать в политической практике, особенно при германских обстоятельствах. Против людей, поступающих так, как немецкие офицеры при убийстве Либкнехта и Розы Люксембург, против людей вроде Стиннеса и Круппа, скупающих прессу, – против таких людей мы вынуждены пускать в ход насилие и террор. Разумеется, нет необходимости заранее объявлять, что мы непременно прибегнем к террору; но если немецкие офицеры и капповцы останутся такими же, как теперь, если Крупп и Стиннес останутся такими же, как теперь, то применение террора окажется неизбежным. Не только Каутский, но и Ледебур с Криспином говорят о насилии и терроре совершенно в контрреволюционном духе. Партия, пробавляющаяся такими идеями, не может участвовать в диктатуре, это ясно.

Затем идет аграрный вопрос. Тут Криспин особенно разгорячился и задумал уличить нас в мелкобуржуазности; сделать что-нибудь для мелкого крестьянства за счет крупных землевладельцев, это, мол, – мелкобуржуазно. Крупных владельцев следует экспроприировать, а землю передать товариществам. Это – воззрение педантическое. Даже в высокоразвитых странах, в том числе и в Германии, достаточно таких латифундий, таких земельных владений, которые обрабатываются не крупнокапиталистическим, а полуфеодальным способом, от которых можно кое-что отрезать в пользу мелких крестьян, не нарушая хозяйства. Можно сохранить крупное производство и притом все же дать мелким крестьянам нечто, весьма для них существенное. К сожалению, об этом не думают, а на практике приходится это делать; иначе впадешь в ошибку. Это доказывается, например, книгой Варги (бывшего народного комиссара народного хозяйства Венгерской Советской республики), который пишет, что установление пролетарской диктатуры почти ничего не изменило в венгерской деревне, что поденщики ничего не заметили, а мелкое крестьянство ничего не получило. В Венгрии существуют крупные латифундии, в Венгрии на больших участках ведется полуфеодальное хозяйство. Всегда найдутся и должны найтись такие части крупных земельных владений, из которых можно кое-что дать мелким крестьянам, – пожалуй, не в собственность, а в аренду, чтобы мелкому парцелльному крестьянину досталось что-нибудь из конфискованного владения. Иначе мелкий крестьянин и не заметит разницы между тем, что было прежде, и советской диктатурой. Если пролетарская государственная власть не будет проводить этой политики, она не сможет удержаться.

Хоть Криспин и сказал: «Вы не можете отказать нам в революционной убежденности», но я отвечу: я вам в ней решительно отказываю. Отказываю не в том смысле, что вы не хотели бы действовать революционно, а в том, что вы не умеете революционно мыслить. Бьюсь об заклад, что можно выбрать какую угодно комиссию из образованных людей, дать им десять книг Каутского и речь Криспина, и комиссия эта скажет: эта речь – насквозь каутскианская, она от начала до конца пропитана идеями Каутского. Все методы криспинской аргументации – насквозь каутскианские, а тут является Криспин и говорит: «Каутский не имеет больше никакого влияния в нашей партии». Может быть, никакого влияния на революционных рабочих, присоединившихся позднее. Но следует считать абсолютно доказанным тот факт, что Каутский оказал и до сих пор оказывает громадное влияние на Криспина, на весь ход мыслей, на все идеи тов. Криспина. Это доказывается речью последнего. Поэтому, не изобретая сенсерометра или измерителя искренности, можно сказать: направление Криспина не соответствует Коммунистическому Интернационалу. Говоря это, мы определяем направление всего Коммунистического Интернационала.