Ричард Львиное Сердце: Поющий король - Александр Сегень

А в Яффе его ожидала радостная встреча. Приехал старый друг, ровесник его покойного отца, коннетабль ордена тамплиеров граф Робер де Шомон. Оказалось, он только вчера приплыл с Кипра.

— Робер! Робер! Милый мой старикан! — ликовал Ричард, прижимая к себе друга, по которому давно истосковался. — Сама судьба принесла тебя ко мне. Бог ты мой! Да ведь это голубка! Вот зачем она полетела за море. Как же я сразу не догадался? Она полетела за тобой на Кипр. Она прилетала к тебе?

— Нет, эн Ришар, — улыбался Робер. — Никаких голубок никто ко мне не присылал. Я приплыл к вам по своей воле.

— Умница! Какое счастье! Стало быть, мы вместе пойдем в поход на Иерусалим. Да если бы ты был со мной рядом, если б я сдуру не оставил тебя на Кипре, мы бы давно овладели Святым Градом, ведь на тебе, Робер, лежит Божья благодать.

— А разве на вас она не лежит?

— На мне, эн Робер, она не лежит. Теперь я никуда не отпущу тебя, ты неразлучно будешь при мне, а если тебя востребуют твои тамплиеры, я заставлю тебя выйти из ордена. Ну, рассказывай, дружище, как там наш Кипр?

— Все очень хорошо, эн Ришар. Я заново отстроил Базилею Кефалию. Король Гюи смирился с утратой иерусалимского трона. Он сказал, что все равно вы не сможете отобрать у Саладина Иерусалим, а что за счастье быть королем несуществующего королевства. Он теперь считается королем Кипра и рад, что стал королем при наличии королевства. А недавно в Лимасол по пути из Тира в Венецию заглянул епископ Бове, ваш недруг. Мне пришлось оказать ему прием, он выпил много мускатного и говорит: «Ричард уже давно не тот, что был раньше. Сдается мне, его сильно испортила Беранжера. По-моему, — говорит, — у этой хитрой и вздорной бабенки на уме одни шалости…» Ох, простите, сударь, что я так впрямую передаю слова епископа.

— Как раз так и надо, продолжай, Медвежье мое Сердце! — расхохотался Ричард, не в силах налюбоваться на своего простодушного тамплиера.

— Так вот. «Скажу, — говорит, — больше. Она как две капли воды похожа на матушку нашего Кёрдельона, беспутную и бесстыжую Элеонору. Мне, — говорит, — достоверно известно, что, когда Ричард приказал отрубить головы пяти тысячам заложников, он выполнял каприз Беранжеры, этой новой…» Вот не упомню только, кем он назвал королеву Англии, не то новой Иезавелью, не то новой Саломеей… [134]

— Постой-постой, — перебил Ричард. — Сколько, он сказал, заложников? Пять тысяч? Да их было менее двух тысяч!

— Вот и я ему говорю: «Две! Откуда пять?» А он: «Две или пять — какая, мол, разница? Даже если бы их было пятьсот, или двести, или даже двадцать. Все равно это страшный грех перед Господом. За это Господь и наказывает его». То бишь вас, ваше величество.

— Я понимаю.

— «Довел, — говорит, — его до Иерусалима и не дал взять Святой Град. Разве, — говорит, — это не знамение? Скажу честно, — говорит, — Ричард и не очень-то рвется освобождать Гроб Господень. Нет, не рвется. Особенно теперь, когда Филипп подставил ему такую подножку. Да начхать Ричарду на Гроб Господень, ему поскорее хочется во Францию, попировать с трубадурами да сразиться с Филиппом». В общем, молол он всякую чушь про вас, а я сидел и слушал. Якобы и Беранжера вас постоянно тянет из Святой Земли и, мол, вы не возражали против избрания Конрада королем Иерусалима и хотели покинуть Сирию, но тут супруга стала вам нашептывать: «Вот мы уплывем отсюда, а Конрад возьмет да и освободит Святой Град. Все тогда скажут: давно пора было Ричарду отвалить, только мешался. Надо бы, прежде чем уплывать, Конрада как-нибудь отправить на тот свет».

Тут Ричард перестал весело смеяться. Нахмурился.

— Значит, все-таки приписывают мне убийство Конрада?

— Да, ваше величество. Я ему говорю: «Никогда не соглашусь поверить в причастность государя Англии к этому убийству!» А он мне: «Напрасно. Я, — говорит, — лично присутствовал при гибели Конрада, и то, как это сделано, свидетельствует ясно — дело рук ассасинов, а стало быть, Ричарда».

— Да какая ж связь между мной и ассасинами? — воскликнул Ричард, хлопнув себя ладонью по колену.

— Бове утверждает, будто у великого магистра де Сабле есть на руках доказательства вашего сговора с этими мерзавцами, — поспешил пояснить Робер. — Якобы сговор сей состоялся во время множественных приездов к вам в гости Аладиля.

— Аладиль, стало быть, тоже ассасин?

— Говорят, да.

— Тогда понятно… Надеюсь, ты и после этого не поверил доброму епископу Филиппу?

— Разумеется, нет, эн Ришар. Но я счел нужным немедленно оставить Кипр и примчаться к вам, ибо чувствую — вокруг вас зреет опасный заговор.

— Он всю жизнь зреет вокруг меня. Надеюсь, сей плод сгниет, так и не достигнув зрелости.

— Добро б, коль так, — вздохнул верный тамплиер.

— Надо же, — покачал головой Ричард, — еще недавно я говорил Беранжере, что не удивлюсь, если меня объявят правой рукой Синана. А оказывается, уже объявили!

— Не огорчайтесь, сударь, лучше расскажите, как вы взяли крепость Дарум.

— О Робер! Мы проглотили Дарум, как изголодавшийся нищий проглатывает первый пирожок из дюжины, свалившейся в его суму на Рождество по милости Божией. Полки крестоносцев полны жадности до оставшихся пирожков. Как же все-таки хорошо, что ты приехал, милый Робер!

Первым делом, которое Ричард поручил де Шомону, стало разыскание одного негодяя, сочинившего гнусную песню, порочащую имя короля Львиное Сердце. В последние дни до Ричарда доходили слухи об этой песне, которую многие из тех крестоносцев, кто не особо разбирается, что хорошо, а что плохо, разучили и охотно распевали по вечерам, сидя у костра за чаркой. Не исключено, что некоторым исполнителям песни даже было уплачено кем-то, чтобы они потрудились над ее разучиванием.

Робер рьяно взялся за дело и за два-три дня смог все выяснить. Вскоре он явился к королю Англии с докладом.

— Итак, ваше величество, вот что мне удалось выяснить. Вашим недругом на сей раз является — кто бы мог подумать! — герцог Бургундии.

— Отчего же, я как раз готов был его подозревать, — усмехнулся Ричард, — Этот негодяй пытался ухаживать за королевой Англии, мне пришлось поставить его на место, после чего он побоялся вызвать меня на поединок и бежал в Тир. А теперь, после того как Анри де Шампань стал новым Конрадом, Гуго перебрался в Акру и надеется, что, если я уеду воевать с королем Франции, ему удастся перехватить пальму первенства среди вождей похода.

— Он больше всего злится, что ваше величество снова передумали плыть в Англию и хотите в июне идти к Иерусалиму, — сказал Робер. — При нем собирается часто общество всякой сволочи: маркиз де Буска, граф де Сервьер, молокосос Мюрэ, прецептор де Фо.

— Де Фо? Не тот ли, про которого ходят слухи, будто он наложник Жана де Жизора?

— Тот самый. И сенешаль Жан вместе с ним тоже бывает у де Бургоня в Сен-Жан-д’Акре.

— Уж в этом-то точно можно не сомневаться! — фыркнул Ричард. — Не удивлюсь, если со временем Акру переименуют в Сен-Жан-де-Жизор! Покойный командор д’Идро говорил мне, что он является одновременно сенешалем и у старца горы Синана.

— Жан может, — кивнул Робер. — Хотя это уж совсем маловероятно. Трудно поверить.

— Однако почему-то д’Идро погиб при странных обстоятельствах именно вскоре после того, как донес мне на де Жизора и намеревался с ним расправиться, — покачал головой Ричард. — Так-так, рассказывай дальше.

— Ну вот, — продолжал коннетабль Робер, — узнав, что Гуго де Бургонь заплатил звонкой монетой какому-то похабному жонглеру за сочинение этой песенки, я стал выяснять, кто именно из жонглеров, пребывающих в Святой Земле, мог ее сочинить. Как известно, при самом герцоге Бургундском обретаются два стихоплета — Разоль д’Орси и Гираут де Трене.

— Первый отпадает, — махнул рукой Ричард. — Слово «задница» не из его лексикона. Он хоть и язва, но никогда не выйдет за рамки приличия.

— Я тоже сразу пришел к такому умозаключению, ознакомившись с образцами его сочинений, — сказал Робер, — Выяснилось, что второй, Гираут де Трене, давно уже лежит, сваленный той самой болезнью арнолидией, которую в вашу честь назвали леонардией и которая время от времени все еще вспыхивает в Сен-Жан-д’Акре и окрестностях. Причем беднягу Гираута она так крепко свалила, что у него напрочь вылезли и волосы, и зубы, и ногти, а губы сгнили так, что он стал похож на саму смерть. Согласитесь, в таком состоянии не хочется сочинять длинные сирвенты.

— Я, когда болел этой болезнью, не сочинил ни строчки, хотя меня арнолидия не очень-то потрепала, — согласился Ричард. — А вот Гираут вполне мог. Говорят, однажды в драке ему проломили череп, и он лежал без чувств, и все думали, он помер. Но когда над его бледным лицом склонился отчим, коего Гираут люто ненавидел, он укусил его за нос, да так, что бедный отчим лишился носа… Впрочем, кажется, это был иной Гираут, из Ла-Риоли, и тот Гираут давно помер. Ну, так кто же сочинил сирвенту против меня?