Урощая Прерикон (СИ) - Кустовский Евгений Алексеевич

Шарль, очнувшись, сначала вперил в него безумный взгляд, а после перевел его на свою наполовину отхваченную уже руку, и сказал с совершенно необъяснимой и пугающей улыбкой на бледном, обескровленном лице: — клянусь, сам дракон ее отнял! Тогда-то Брэндон и понял, что ненавидеть это существо, а называть Тюффона человеком он больше не решался, равнозначно тому, чтобы ненавидеть море за то, что его волны высоки и иногда в них гибнут люди. Нет, он не пожалел его и не стал ненавидеть меньше, наоборот, все сделалось еще хуже, он понял, что даже врагом не сможет его считать. Этот безумец не управлял собой, он был живым вместилищем некой космической силы, которой чуждо все человеческое, но которая не способна без него существовать. Мировосприятие Шарля было настолько искажено, что он потерял даже малейшее представление о том, как должны вести себя люди в той или иной ситуации в соответствии с понятием о морали, не говоря уже о чувственном им сопереживании. На тот момент Шарль еще не знал о гибели Дейва, но Брэндон был уверен в том, что узнай он о ней, его реакция была бы далека от раскаяния или реакции верного друга, узнавшего о случившейся с его товарищем бедой.

Лишь спустя неделю после операции Шарль, немного оправившись, узнал в подробностях о случившемся. Он сам попросил ему сообщить, и сам следопыт, скрипя сердцем, чтобы не скрипеть зубами, рассказал ему в подробностях, как все было. Проводя ампутацию, Брэндон в тайне надеялся на то, что он умрет, ее не пережив. Сыграла ли в этом молодость или та космическая сила, которая владела им и толкала на разного рода безумия, но молодой Тюффон выжил и подавал надежды на восстановление. Он часто рассматривал стянутые края кожи культи, но делал это не как солдат, вдруг ставший бесполезным, но как ученый рассматривает микроб сквозь увеличительное стекло микроскопа. Однажды он сказал Брэндону:

— Были бы вы помоложе, клянусь Гнозисом, я предложил бы вам стать врачом и оплатил бы ваше обучение в лучшем из столичных учреждений! Проделать такую операцию впервые в жизни и так искусно… Впервые ведь? Да… Вы прирожденный медик, Брэндон, и вообще человек больших талантов!

Старый следопыт молча поставил ведро с водой и вышел. Ни одна черта его бесстрастного лица не отразила бурю чувств, его охватившую. Таким же бесстрастным и холодным было лицо Шарля, когда тот узнал о гибели Дейва. Он умолк надолго, его взгляд остекленел, и хотя Брэндон очень ждал его ответа и даже на него надеялся, молодой Тюффон не проронил ни слова, он повернулся к нему спиной и затих, кажется, уснув.

Одой темной и тихой ночью, когда весь лагерь спал беспробудным сном, страшная тень отразилась на стене шатра ученого, нависнув над ним спящим. Эту тень отбросила свеча, — теперь Шарль палил свечи даже когда не читал, он будто боялся, что дух застреленного жеребца придет к нему, чтобы довершить начатое. Пришел, однако, не жеребец, но безутешный отец, ведомый желанием мести. «Как объясню я жене, — терзался Брэндон мыслями о скором возвращении домой, — что ее сын, любимый ее мальчик Дейв, мертв? Что я скажу, если спросит она, отомстил ли я тому, кто повинен в его смерти? Я покажу ей плащ, сшитый из кожи жеребца, но достаточно ли этой мести? Ведь жеребец дикий зверь, не потревожь мы табун, ничего бы не случилось! И вот я знаю, кто виноват на самом деле, но не могу его убить… Не могу ли?»

В один из вечеров Брэндон решился: он подсыпал наемникам в суп остатки порошка из флакона, который выдал ему однажды Шарль, чтобы предотвратить намечающийся бунт. Ученый хранил порошок для дракона, он нашел его, но зверь не дался живым. Теперь кости дракона, освобожденные от плоти, лежали в одной из повозок грудой, накрытой парусиной, а его шкурой Брэндон укрывался по ночам. Он часто щупал два отверстия на ней, одно из которых нанес его сын своим метким, но неудачным выстрелом, другое он сам. Обе дыры можно было накрыть шляпой, но одна убила зверя, а другая — лишь его разозлила. Теперь дуло его винтовки впервые в жизни Брэндона было направлено на лицо другого человека, притом мирно спящего, он мог бы сделать все ножом и тихо, но не хотел. Выстрел, подкосивший ноги жеребца, должен бы спасти его сына. Ему нужно было стрелять много раньше, еще до того, как конь зашел на свой фатальный старт. Эта пуля предназначалась не тому животному: мишенью Шарля была вовсе не широкая грудь жеребца, но тщедушная спина спускающегося вниз ученого.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Целясь в ученого теперь, он не думал о том, что будет дальше. Усыпленные люди спали крепко, так что он вполне смог бы вынести тело в прерии, туда, где его во век никто не отыщет. Возможно, он бы сбросил его на дно Голденуотер, как поступил с телом убитого им мятежника. «Чтобы этот пошел ко дну, потребуется камень побольше!» — мелькнула мысль в голове Брэндона, но тут же он отбросил ее, не потому что отказался от нее, но потому, что она показалась ему несущественной в настоящий момент. «Делай, что должен, а думать будешь после!» — отдал себе мысленный приказ следопыт и уже был готов спустить курок, когда по каменному лицу его пробежала тень сомнения, а в следующую секунду взгляд его обратился к недописанному дневнику Шарля Тюффона, так и оставленному лежать на столе с того рокового дня. Тихо прислонив винтовку к столу, Брэндон открыл дневник на случайной странице и погрузился в чтение. Множество чувств сменилось в нем за время чтения, длинна свечи сократилась вдвое от изначальной, а после и втрое. Был петушиный час, когда следопыт положил книгу на место, забросил винтовку на плечо и вышел из шатра, так же бесшумно, как и входил, оставив огарок свечи дымиться.

Его решимость убить дымилась к тому моменту, как этот огарок, но ненависть пламенела так же ярко, как и в день гибели Дейва, и даже того ярче. «Ты не убийца, Брэндон Марш…» — сказал он себе и не стал убийцей. Не все, но очень многое в судьбах людей зависит от их сознательного выбора, и Брэндон Марш решил остаться по эту сторону закона. То сомнение, пробежавшее по его лицу в момент готовности к выстрелу, остановившее его и определившее тем самым его будущее, было вызвано воспоминанием об оставленных дома родных. Он вспомнил двух младших сыновей, близнецов — Тома и Джима, которым едва исполнилось четырнадцать лет и нужен был отец и наставник, чтобы направить их на путь истинный. Вспомнил и свою дочь на выданье, Джейн, прекрасную, как лилия, в том числе и ее приданное он хотел обеспечить, отправившись в это путешествие. И наконец, он вспомнил бедную свою жену Элли, которой только суждено было узнать, что любимый ее старший сын, Дейв, мертв, похоронен у вырытой им же могилы верного пса Баскета на безымянном холме, потерянном среди множества таких же безымянных холмов.

Копая могилу сына, Брэндон не знал еще, что однажды он вернется сюда и возведет на этом холме дом, он знал только ненависть и горе утраты, но похоронил его вместе с последней горстью земли, упавшей на лицо Дейва, оставив от дуэта руководящих им мотивов только ненависть, будучи слепо убежденным в том, что она его спутница на всю оставшуюся жизнь. Он ошибался в этом предположении, как и во многих вещах в своей жизни. Время имеет свойство залечивать раны, в том числе и душевные, и даже такие, казалось бы, неизлечимые, как утрата своего первенца. Когда-нибудь Брэндон вспомнит имя Шарля Тюффона не с ненавистью, но с жалостью к нему, однако ненависть по-прежнему руководила им в момент холодного прощания с ученым в Чертополохе. Она лишь усилилась от рыданий безутешной Элли, узнавшей о гибели сына.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Никто в городе не ожидал, что экспедиция вернется, когда же в середине дня первая повозка, скрипя колесами, вкатила в город, миновав гарнизон, все жители Чертополоха вышли встречать вернувшихся из прерий людей не как героев, но как живых мертвецов, которые по всем законам вселенной должны догнивать сейчас где-то в степи, но вот они здесь, перед ними, двигаются и дышат. Они отметили с довольными и мрачными ухмылками опустевший рукав рубашки бесстрашного предводителя экспедиции и его осунувшееся лицо, — отметили с некоторой грустью отсутствие голубоглазого и светловолосого Дейва, которого даже эти угрюмые и неприветливые люди по-своему любили. Отметили также и исчезновение одного из пришлых бродяг, за гроши купленных Тюффоном со всеми потрохами в одном из крупнейших городов центрального Вельда. Это был тот самый бродяга, через два месяца после «краткого общения» с которым у одной из дочерей местного бакалейщика начал расти живот. Бакалейщик, узнав о загадочной гибели нежеланного им жениха, сплюнул и растер плевок истоптанной подметкой своего просящего есть сапога, с одной стороны злорадствуя, с другой сетуя, так как имел намерение стрясти с него деньжат, если вернется, за нанесенный ущерб его имуществу. Провинившаяся дочь бакалейщика, которую первое время пороли с утра до ночи, разрыдалась и убежала домой.