Мико - Эрик Ластбадер

Николас на миг остолбенел, забыв, что надо сказать еще. Он приготовился к спорам, а не к капитуляции.

— Значит, это уже решено? — Во рту у Николаса вдруг пересохло. — Не только на словах, но и на деле?

Сато без колебаний протянул правую руку, Николас — левую, поскольку именно она оказалась свободной, и они скрепили этим рукопожатием договоренность. Потом положили свои сплетенные ладони на клинок, и Николас разъединил их.

Чуть помедлив, Сато спросил:

— Вы собирались сказать мне, что, кроме чипа, может интересовать агента КГБ. Или это только ничем не обоснованное предположение?

— Присутствие КГБ — абсолютная реальность, — ответил Николас. — У меня есть неоспоримая информация из первых рук.

— Чего же они хотят? — спросил Сато чуть сердито.

— “Тэндзи”.

В этот момент они оба услышали донесшиеся из дома шаги и, повернув головы, увидели Акико, которая уже включила свет в гостиной и направлялась к ним через сад.

Возвратившись из Ёсино после выполнения последнего обета, данного ею Масасиги Кусуноки, Акико была застигнута врасплох появлением в их доме Николаса. Она чувствовала, как в ней поднимается дрожь страха, будто ее бросили в ледяную воду.

Никто не предупредил ее о присутствии в доме гостя, и сейчас, легко скользя по серебрящейся в лунном свете дорожке, она проклинала Котэна за его нерадивость.

— Акико! — Сато подпрыгнул, как щенок, обрадовавшийся хозяину. — Я не ждал тебя раньше завтрашнего утра.

— Тетушке очень плохо, — автоматически сказала она. — Не было смысла оставаться дольше.

— Ты помнишь Линнера-сан? Я представлял его тебе на свадьбе.

Акико шла по гравию сада, опустив глаза. Ее темный силуэт четко выделялся на светлом фоне дорожки.

— Ну конечно, помню... Я очень сожалею о том, что Томкин-сан покинул нас, — соболезнующе произнесла она, обращаясь к гостю.

Акико пристально смотрела в его затененное лицо, почти не замечая пьяного возбуждения мужа. Она поняла, что пришла не вовремя, но ей очень хотелось знать, о чем говорили эти двое в момент ее появления.

К неудовольствию Сато, она уселась на каменную скамью, где только что сидел он. На ней было парчовое дорожное кимоно с летящими белыми цаплями на темно-голубом фоне. Японцы всегда надевают в дорогу лучшие одежды. Она держала в руке костяную ручку дзяномэгаса из рисовой бумаги.

Сато болтал без умолку, однако Николас и она были словно окружены некой аурой, превратившей их в единственных людей на земле. Внутри все перекрывшего поля их мощной гармонии что-то происходило, что-то такое, чего Акико никогда не ожидала.

Она чувствовала легкое головокружение. “Хара”, казалось, покинула ее, земля уходила у нее из-под ног, и, не имея точки опоры, она становилась совершенно беспомощной.

Внутри нее поднималась паника, ей хотелось что-то сделать немедленно, чтобы прекратить убывание Пустоты. Что с ней происходит?

Чем больше она смотрела в это лицо, которое знала достаточно хорошо, чтобы ненавидеть с нечеловеческой страстью, тем больше росло в ней чувство беспомощности. Она теряла контроль над собой. Почему? Что он с ней сделал?

Запрокинув голову, она выпила холодное сакэ, которое принес ей Сато, и услышала, будто со стороны, свой незнакомый высокий голос, попросивший еще. Этот сакэ она тоже выпила одним махом, почти задохнувшись.

Одновременно она продолжала наблюдать за ним, изучая контуры его головы и лица, будто дотрагивалась до него. Она ощущала себя в его объятиях, ее бедра дрожали, горло перехватил спазм. Ее прекрасные волосы шевелились, по шее пробегали мурашки, словно от ласк.

Опустив веки, она попыталась успокоиться, но не смогла: перед мысленным взором предстал он. Она открыла глаза: он все еще оставался здесь. Сато продолжал болтать — одному Богу известно о чем.

Словно уносимая ветром вуаль, вся жизнь Акико проплыла перед ее глазами. Годы усердных тренировок, мучительного самопожертвования. В сердце, полном некогда пламенной любви, тлела жажда мести, и раздуваемый ненавистью огонь вспыхнул с новой силой. “Я отомщу!” Как часто за невыносимые годы взросления эта фраза давала ей силы закрывать глаза и засыпать, чтобы утром снова пробудиться к жизни. Без этой фразы, которая согревала ее, как теплое одеяло в морозную ночь, она бы не дожила до этого дня.

И вот теперь, в самый решающий момент, ее сердце пронзила стрела. О Амида! — взывала она про себя, вся дрожа, все яснее понимая, что пробудил в ней Николас Линнер. Напрасно ее разум искал спасения: она знала, что нельзя избегнуть того, что было ужасной правдой.

“О Будда! — думала она. — Я хочу его. Я хочу его так сильно, что не могу передать”.

Осень 1947 — осень 1963

Токио

Икан жила за бледно-зелеными и янтарно-желтыми стенами фуядзё. Этот замок, не ведающий ночи, стал девочке домом, когда ей исполнилось восемь лет.

Тот далекий уже год был отмечен дурными знамениями и неурожаем по всей стране. Крестьяне, гнувшие спину на полях, остались совсем без гроша и почти не надеялись дотянуть до конца года.

В Японии говорят:

— Тяготы — лучшие друзья обычаев, ибо в трудную пору люди с особым усердием подражают примеру своих пращуров.

По старинке жила в тот год и семья Икан. Урожай у ее отца был не лучше, чем у соседей, а у тех, можно сказать, и вовсе ничего не уродилось. Похоже, в тот год земля напрочь отказалась питать людей.

Впервые Икан почуяла неладное, когда вернулась домой с поля с маленьким пучком тростника и увидела свою мать плачущей.

Наутро Икан увезли с фермы на пыльном пыхтящем грузовике, провонявшем капустой и помидорами; спасительница всего семейства отправлялась в Ёсивару, захватив с собой лишь маленький мешочек со скудными пожитками.

Подобно многим маленьким девочкам веков минувших, Икан оказалась одним из последних предметов сделки с торговцами плотью, призванным оградить продавших ее родителей от позора разорения.

Надо сказать, что, в отличие от Запада, в Японии на проституцию смотрели весьма снисходительно, как на нечто забавно-пикантное. Наряду с другими начинаниями, сёгуну Иэясу Токугаве удалось породить вполне законный спрос на “байсюн” — “торговлю весной”, как называют в Японии проституцию.

Сёгун был одержим идеей укрепления своей власти — он был единственной силой, способной держать в узде многочисленных помещиков “даймё” с их рёти, по милости которых Япония долгие годы до его прихода к власти пребывала в состоянии непрерывной гражданской войны, — а посему он требовал, чтобы каждый “даймё” раз в два года совершал паломничество в Эдо (нынешний Токио) и отбывал там годичную повинность вместе с самураями сёгуна. Эта повинность, именуемая санкин-котайсэйдо, служила двум целям. Во-первых, она подрывала усилия “даймё”, направленные на укрепление собственной власти в родном рёти, а во-вторых, долгое и зачастую нелегкое путешествие помогало освободить мошну “даймё” от накопленного богатства.

“Даймё” и зажиточные самураи во время разъездов могли воспользоваться услугами своих наложниц, но самураи победнее были вынуждены обращаться к проституткам, так что узаконивание проституции, по словам самого Иэясу, позволяло свести на нет всякую вероятность супружеской измены.

В 1617 году, спустя год после кончины сёгуна, один феодал из Эдо подал прошение правительству Токугавы, добиваясь соизволения на законном основании создать в городской черте специальный район для “байсюн”. Он отыскал заброшенное поле, заросшее тростником, которое с тех пор и стало называться Ёсивара, то есть “тростниковое поле”. В последующие годы вместо иероглифа “тростник” стал использоваться иероглиф “хороший”, также читающийся как “ёси”, и Ёсивара превратилась в “поле счастья”.

Старый квартал красных фонарей сгорел дотла и в 1656 году был отстроен заново в районе Эдо, носившем название Асакуса, где благополучно просуществовал до апреля 1958 года.

В 1649 году, как впоследствии объяснила Икан ее наставница, правительство объявило, что весь выращиваемый рис подлежит изъятию в пользу самураев, а крестьянам было предложено кормиться просом.

После такого удара крестьянам пришлось заставить своих жен заняться шитьем или ткачеством, а маленьких детей отправить на черную работу в город. Но даже это не спасало, и чтобы семья могла как-то выжить, одно из чад женского пола зачастую продавали в публичные дома.

В этом не было ничего зазорного. Напротив, на таких маленьких девочек смотрели со смешанным чувством: большого уважения — поскольку они оставались верны дочернему долгу — и сострадания — ибо общеизвестно, что, хотя проститутка, что бывало крайне редко, и могла стать наложницей зажиточного самурая, девочка, которая попадала за ограждавший Ёсивару ров с водой, расставалась со всякой надеждой на замужество и домашний очаг. Поэтому гейш неизменно окутывал ореол таинственности и светлой грусти, который манил мужчин точно так же, как по весне их тянет в Уэно полюбоваться цветением сакуры.