Чесма - Владимир Виленович Шигин

Клокачев. – К повороту! Рулевые отчаянно крутили штурвальное колесо. Каменная гряда прошла мимо.

– Шкоты, галсы отдать! Гитовы подтянуть!

«Европа» поворачивала оверштаг, ложась на обратный курс.

– Пронесло, Господи! – крестились на палубе корабля.

Изловчившись, Клокачев поймал грот-марселем порыв ветра и сумел сохранить ход. По левому борту стоял треск: то в неистовстве сражения ломился вперед «Евстафий». Взбешенный своеволием капитана «Европы», Спиридов кричал что есть мочи:

– Клокачев, поздравляю матросом!

Адмирал, безусловно, был прав, морской устав велел однозначно: «Линию держать под штрафом смертной казни».

Но выяснять отношения было некогда, «Европа» спешила назад, чтобы, вступив в боевой строй, вновь принять участие в баталии.

Теперь передовым в боевой колонне русских кораблей оказался «Евстафий», на который турки и сосредоточили всю мощь своего огня. Флагман авангарда сражался сразу с тремя неприятельскими кораблями.

«Адмирал Спиридов с несказанным терпением и мужеством выдерживал все неприятельские выстрелы, подходя ближе, а пришед в меру, зачал производить огонь без умолку с такой жестокостию, что неприятель от того великий вред почувствовал», – писал один из очевидцев сражения.

Безостановочно ревели пушки. В жарком пламени сгорали клочья парусов. Все смешалось.

«Непроницаемый дым покрывал сражающихся, но еще более он сгустился на батареях кораблей и своим смрадом и едкостью слепил глаза. В этой духоте и темноте, мгновенно освещенной пламенем выстрелов, гудели ядра, разбивая все при своем полете, нанося смерть и увечье от обломков и осколков. За грохотом, гулом и шумом, которыми обыкновенно сопровождались сражения, не слышны были человеческие голоса… не было возможности освежить воздухом напряженные силы».

Залп следовал за залпом. Пока турки делали один выстрел, русские артиллеристы успевали дважды, а то и трижды поразить цель.

Люди валились от изнурения. Кончилась питьевая вода, и, падая на колени, матросы жадно лизали ядра…

Из донесения Алексея Орлова: «“Евстафий”, на котором был наш заслуженный адмирал Спиридов, с несказанным терпением и мужеством выдерживал все неприятельские выстрелы, подходя к ним ближе; а пришед в меру, зачал производить свой огонь без умолка с такою жестокостью, что неприятель оттого великий вред почувствовал. Однако ж ядра неприятельские с разных кораблей, противу его устремляющихся, не переставали осыпать его. Тут вступил в сражение и корабль “Трех Святителей”, также и “Януарий», выдвинувшись вперед из своих мест. По сем стал сражаться и корабль главнокомандующего, называемый “Трех Иерархов”, за которым последовал “Ростислав”, на коем находился князь Юрий Долгоруков. Корабли же команды Эльфинстоновой по положению своему были в некотором отдалении. Удар за ударом выстрелов пушечных, сливаясь, беспрерывный гром производили. Воздух, наполнен будучи дымом, скрывал корабли от вида друг друга так, что и лучи солнца померкли. Свист ядер летающих и разные опасности представляющиеся и самая смерть, смертных ужасающая, не были довольно сильны произвести робости в сердцах сражавшихся с врагом…»

* * *

В струе «Евстафия» продвигался корабль «Три Святителя». Там в гондеке у тридцатифунтовой пушки сражался молодой готлангер Васька Никонов.

И хотя артиллеристы палили, как никогда, скоро, батарейный лейтенант Муромцев все подгонял:

– Давай, давай, налегай!

Пал пораженный в лоб осколком камня канонир, тут же на его место заступил Васька.

– Приводи на цель!

– Пали!

Поднося пальник для очередного выстрела, заметил он вдруг едва приметные пузырьки вдоль орудийного ствола и, еще не поняв, что к чему, успел отдернуть руку с горящим фитилем. Выстрела не последовало. А к пушке уже бежал черный от сажи лейтенант Муромцев.

– Почему нет выстрела? Почему стоите?

Не разбираясь долго, кинулся он с кулаками к орудийной прислуге. Молча указал Васька на пушку. Там между вздувшихся пузырей уже пролегла тонкая трещина. Осекся на полуслове лейтенант Муромцев, сглотнул слюну/

– Ну, ребята, счастлив ваш Бог! – И отошел.

Артиллеристы, переводя дух, косились на орудие.

Ведь, не отдерни Васька вовремя руку, залп тот был бы для них последним. Но прохлаждаться времени не было.

– Что столбами стали, пушек, что ли, мало, а ну, пошли!

И разбежались по орудиям.

К полудню ветер поутих. В наихудшее положение сразу попали передовые «Евстафий» и «Три Святителя», которые начало сносить течением на турецкие корабли. «Три Святителя» с перебитыми фока-брасами тащило прямо в середину неприятельского флота.

– Не беда, – закусил губу Хметевский, – в конце концов, не все ли равно, где драться, с краю или в середке!

На палубе изготовились к абордажному бою матросы и солдаты. Несмотря на весь драматизм положения, уныния не было.

– Наши завсегда здорово врукопашную дерутся, – спокойно извещал матросов пожилой унтер из кексгольмцев, – да так, что ни тесака, ни штыка не видать!

– Отчего же енто?

– Да оттого, что больно шибко рубятся, не углядишь!

– Это еще ничего, – отвечали ему матросы, – у нас вовсе по двое одним интрепелем орудуют!

– Как одним? – не понял унтер.

– Да так, дюже быстро бьются. Один рубанет, интрепель другому перекинет. Тот подхватит, вражий удар отобьет, сам вдарит и первому перекидывает. Так и наяривают!

Вдоль фальшборта расхаживал старший офицер «Святителей» Евграф Извеков. Щурясь от дыма, поглядывал капитан-лейтенант, какой из турецких кораблей сподручней брать на абордаж. Но определить было трудно. Буквально в двух шагах находилось сразу несколько турецких кораблей. Бой продолжался.

Место «Трех Святителей» в линии занял шедший следом «Иануарий» под командой капитана Борисова[43]. «Иануарий» бился сразу с двумя неприятельскими кораблями. «Святители» же сражались сразу против всех…*

В самой гуще вражеского флота Степан Хметевский совершил невероятное, проделав головокружительный маневр. Прорезая строй турок, его корабль дерзко снес своим утлегарем флагшток одного из кораблей неприятеля вместе с флагом.

По «Трем Святителям» палил весь османский флот. Стреляли не только ядрами, но и огромными мраморными глыбами из тяжелых орудий нижних деков. Разнесло вдрызг трельяжную сетку на корме, перебило оконные пилястры. То там, то здесь вспыхивали пожары.

Упал, истекая кровью, мичман Сукин, пали корабельные подштурмана Крылов и Журавлев. Вдребезги разнесло возлежавших на корме амуров и сирен. Ядра, как мячи, прыгали по палубе.

– Ой, худо мне! – кричал, хватаясь за оторванную руку, какой-то шхиманмант.

Осколком мрамора пробило голову Хметевскому. Скрипя зубами, вырвал его капитан из раны, перевязал голову платком и, как ни в чем не бывало, встал подле штурвала.

Схема сражения в хиосском проливе

– Не падай духом, детушки, ободрись!

Работа кипела: в интрюме тимерманы укладывали на пробоины презенги, палубная команда меняла брасы, артиллеристы палили без передыху…

И турки не выдержали. Вначале с одного, а затем с других кораблей, находившихся подле «Святителей», целые толпы их