Жестокие всходы - Тимофей Николайцев

возчики, нам здешний муниципалитет не указ. С нас лошадьми брать — права не имеют!

— А в лихие времена, кум — на права особо и не посмотрят…

Луций отодвинул от себя блюдо, в котором ковырялся — жестом указал Кривощёкому, что можно прибраться и доесть за ним. Тот шустро похватал с собой поломанные хлебные куски и пристроился поближе ко входу с блюдом мяса на коленях. Медлительный хозяин трактира принёс пенный сидр в высоком кувшине, и под прикрытием его медлительной грузной фигуры Луций незаметно пересел так, чтобы получше слышать.

Край капюшона нависал над глазами, как укромный по́лог — из-под него Луций мог спокойно озирать говоривших, не привлекая внимания. Возчики всё толковали, ёрзая ногами в стоптанных сапогах. За голенищем у одного из них Луций заметил костяную рукоять ножа.

— Так говоришь — неладное тут творится? — спросил тот, что с ножом.

— А я смотрю, кум, ты — словно на одно ухо оглох, да на один глаз окривел… — по-свойски ответил ему расстёганный. — Вроде и смотришь вокруг, а не видишь…

Рослый возчик промолчал, выскребая хлебной коркой край сковороды.

— Зря ты согласился этого чужеземца в город привезти! — сказал тогда расстёганный. Сунул сальную пятерню в густой волос на груди и поскреб там, выразительно покряхтывая. — Это ж явный Болтун, тут даже к бабке не ходи с вопросом…

— В лесах, где сороваты — нету Болтунов, — поправил его вооружённый ножом возчик. — В лесах — Шептуны…

— Да как хочешь… — обиделся расстёганный.

Возчик с ножом задумчиво покрутил перед бородой хлебной коркой, потом рассмотрел гарь на её боку и швырнул обратно в сковороду.

— И чего? — вопросил он, придвигаясь к своему собеседнику так, что стол просел под его локтями.

Теперь Луций с трудом различал слова.

— Ты как знаешь, кум, — вполголоса сообщил расстёганный и беспокойно оглянулся… к счастью — не на него. — Ты как знаешь, а я бы не ждал, пока здешняя хмарь мне печёнку проест…

— Чего? — удивился тот.

— Пока злой ветер нам песка за шиворот не намёл… — пояснил расстёганный ещё более туманно.

— Слушай, кум, ты можешь мне нормально сказать? — рассердился тот, что с ножом. — Свои ж люди — так чего передо мной словами крутишь, как псина хвостом?!

— Говорю, что валить надо! — зашипел тогда расстёганный, также наваливаясь локтями на стол. — Валить подальше отседава, кум… Теперь же — запрягать лошадей, выкупать у Урядника грамоту на выезд и… восвояси.

— Так мы ж наняты! — удивился возчик. — И сюда обозу было уплачено, и на обратный путь.

— А когда он будет — путь-то обратный?

— Наниматель сказал, что груза ждём…

— Тю… Того груза, что нам старик этот наобещал?

— Ага! Сюда, мол, один полный сундук, а отсюда — пустой, с одной безделушкой в полпуда весом примерно…

— Кум, очнись! Надурил он тебя!

— Нет… так дела не делаются… — упёрся тот, что с ножом. — Пусть и странный человек нас нанял, да зато нежадный — и сюда мы почти порожняком шли… и обратно, он сказал, что налегке пойдём. А платит-то — серебром, как за полные возы!

— И что толку с того серебра, если оно в Колодец всё одно полетит? — не сдавался расстёганный. — Стоим уж вторую неделю около Колодца, а тут уж и Воскресенье — вот оно, рядышком! Да и лошадей прокормить — серебра не напасёшься. Они ж, что стоят, что тянут — жрут-то одинаково. В последний раз за овёс плату брали — я за весь обоз рассчитался… аж тридцать серебряных отдал!

— Да, полно тебе — неужто все тридцать? — усомнился тот, что с ножом. — Это ж как на месяц!

— Не веришь мне, кум? — вконец оскорбился расстёганный. — Что ж мне … опятиуглиться перед тобой?

Тот, подумал и махнул тяжёлой рукой — полно, мол, верю… свои же люди. Родственники, пусть и названные…

— Предлагаешь совсем пустыми в путь отправиться? Груза-то и попутного никакого нет.

— Ну… — уклончиво залебезил перед ним расстёганный. — Когда мне говорят: «Нет, нету…», я-то слышу: «Как бы есть…, но немного.» Я тут — походил по этой Ремесленной туда и сюда… Гончары-вон, местные, пакуют понемногу свои побрякушки, ждут какого‑нибудь обоза. Говорят, что на целую телегу не налепили, а неполную грузить — дорого им выходит. И товар хрупкий, мало с кем споловинишься… Поторопить их, так к полудню, глядишь, и отъехать успеем. Я и договорился уж…

— Договорился? — переспросил второй, неожиданно зло прищуриваясь. Луций-то решил было, что рохля он… даром, что силён, как ломовая лошадь. — С каких это пор, кум, ты за весь обоз договариваешься?!

Расстёганный несколько скис, но напора не убавил:

— Да какое там — договариваешься? Скажешь тоже… Какое — за весь обоз? Я так только — за свою телегу и говорил с ними. Они копаются, соломы на горшки свои накручивают, всю подстилку мне извели. Я на них и напустился. Когда, говорю, закончите? Они и отвечают — мол, за полудень уже и увяжем всё. Я и приказал — чтоб к полудню было готово. Так, припугнуть… чтоб на ходу не спали. Я же не с мастером ихним говорил, а с самими трудягами…

— Клиентуру мне распугаешь! — сказал вооруженный возчик сердито, но уже не совсем уверенно.

Помолчали оба, будто подумали каждый о своём…

— А тот-то наниматель наш… ну, тот… чужеземец? — сказал, наконец, тот, что был с ножом. — Он же за два конца заплатил, и за каждый день стоянки — аж на неделю вперёд. И вещи его… Полвоза сундуком занято. С сороватами ссориться — это, знаешь ли… На каждое дерево, что по пути, оглядываться станешь!

— А ты, кум, сгрузи сундук-то… — вкрадчиво предложил расстёганный. — Сгрузи прямо на постоялом дворе, да сдай его смотрителю. Скажи — мол, уже и в дорогу надо, а владелец запропал куда-то… А я — подтвержу.

— Чего мелешь? — воспротивился возчик. — Я — обозный старшина, я словом своим дорожу!

— Да мы все дорожим, — не стал спорить расстёганный. — Слово-то, как известно, не воробей… Вылетело — и топором его не вырубишь. Только ты, кум, когда воробья тут последний раз видел?

— А? — снова насторожился старшина.

— Мухоты сколько стало, ты заметил? Лошади глазами болеют, ноздри все поизъедены. Страдают, лошадки-то… Вчерась, когда тот доходный дом горел — нанесло на коновязь дурного дыму. Лошадь, у Луки вон, хватанула того дыма, видать… С утра вся в поту, поджилками трясёт. Лука ходил вокруг неё, говорит — плохо дело, пот скользкий совсем, словно мылом коняжку обмылили. А у Матвея лошадь споткнулась на ровном месте — едва без копыта не осталась.

— Матвей — сам дурак, раз сунулся